Ольговичи - Олег Игоревич Яковлев

Давно не видевший своего былого наставника, Ивор обнял и горячо расцеловал Василия. Как только уединились они в горнице, Василий Бор начал свой рассказ о волынских делах:

– Из Владимира направился я в Червень – сей город на реце Хучве располагается, и воеводою там Фома Ратиборич, брат молодший Ольбега. Ну, как в город прибыл, гляжу, все тамо в оружии да в доспехах меня встречают. Фома и говорит, мол, сведения имеет, ляхи на Червень движутся, а с ими вместях Бесен. И всего ляхов около шести тысяч ратников, тогда как у нас едва тысяча наберется. Ну, в ту же ночь обступили град ляхи, пошли на приступ, но так, словно выманить нас хотят на вылазку. Налетят, отойдут, потом заново подступят. Ну, Фома и приказал врата не открывать, в поле не выходить, а то много желающих было с ляхами на саблях схватиться. И даже со стен биться запретил, чтоб подумали ляхи, будто город и оборонить некому. А в следующую ночь по указанию его вынесли мы в предградье множество бочек с вином и медами и тамо оставили. Поутру пошли было ляхи на штурм, да заприметили вино и мёд, забрали всё сие да пиршество учинили. В следующую же ночь послал меня Фома в стан вражий, якобы сам я из града бежал. Ну, явился я к Бесену и молвил тако:

«Негодуют горожане, что не отдаёт воевода Фома Червеня, хотя оборонять сей град некому. Дак вот. Ежели ты, княже, малое время будешь град держать взаперти, а часть людей своих пошлёшь по сёлам окрестным пограбить, скот отобрать да поджечь некоторые сёла, дак сдадут тебе Червень без боя. Следом за тем и прочие города волынские тебе отдадутся».

Поверил мне на удивленье легко Бесен. Более половины воинства ляшского ушли по сёлам грабить, остальные же перепились вина и медов и даже охрану в стане своём не выставили. Ну, воротился я к Фоме во град потайным ходом, и выступили мы из града с пятью сотнями, зашли неприметно к обозу ихнему да ударили на ляхов со стороны поля. В тот же час и из града вылазка была учинена сильная. Побежал Бесен вместях с ляхами от Червеня прочь, мы же гнали их и рубили. Более тысячи ляхов побили, ещё в полон немало их попало. Унёс Ярославец ноги с Волыни, убежал раны зализывать. Ну а мы в Киев воротились. Князь Владимир щедро нас вознаградил, а Фоме гривну златую на шею повесил и тысяцким во Владимире назначил. Тако вот, Ивор.

– Выходит, славно повоевал ты, воевода, – промолвил Ивор, выслушав обстоятельное повествование старшего товарища. – А мы вот дорогу торили, путь проезжий в Залесье дальнее. До Москова добрались. Топерича дорога есть, городки надобно вдоль неё возводить. Чтоб не опасно было ни ратнику, ни купцу ездить.

– Что ж. Дело важное вельми, – закивал понимающе, поглаживая начинающую седеть бороду, Василий Бор.

Ивор перевёл разговор на другое:

– Вот как ты думаешь, Василь… Не успокоится ить Бесен, снова на Волынь придёт. Ещё больше ляхов с собою приведёт. Что же, тако и будем воевать без конца, кровь проливать…

– Иного нет, отроче. Тамо пограничье, извечная опасность у каждого угла. Да ты ж сам всё сие видал, ведаешь.

– Оно тако, – раздумчиво протянул сын Дмитра.

Почему-то снова перед глазами его возникли холмистые равнины Залесья с починками, избами, среброструйными лентами рек, сосновыми борами, слободами и шляхами. Там тише, спокойней, нет того нескончаемого свиста сабель и стрел.

Ничего не сказал он на сей раз воеводе, закончил на том беседу. Сидели они за столом, пировали, вспоминали прошлые свои совместные пути и походы.

Вскоре Василий Бор уехал в Киев.

Глава 52

С некоторых пор стал Всеволоду-Кириллу сниться один и тот же сон, навеянный воспоминаниями о давних событиях. Сентябрьский день, муромские дубовые стены, поле перед городом, крутые берега Оки, и они с Игорем, ещё подростки двенадцати и одиннадцати лет. Только что прошумела злая сеча, поле у города покрыто телами убитых; отец, князь Олег, на статном белоснежном коне с долгой гривой проезжает шагом по полю, осматривая павших. Хищный вран каркает высоко в небе. Пётр Ильин в окровавленной, порванной в нескольких местах кольчуге подводит их к одной из телег на краю поля, они с Игорем видят на телеге безжизненное бледное лицо юноши с ранами в груди и на голове. Тело погибшего покрывают тонкой цветастой тканью, отец подзывает старшего сына к себе, говорит тихо, вполголоса:

«Вот княжич Изяслав, второй сын князя Владимира Мономаха. Не восхотел миром уйти из моего Мурома, учинил бойню кровавую, вот и сгинул[169]… Гляди, Кир, и запомни… Навсегда запомни… Выбирай правильно друзей… А враги сами тебя найдут…»

Было страшно смотреть на убитого. Видно, прочёл князь Олег в сыновних глазах ужас, посуровел лицом, изрёк недовольно:

«А ворогов, сын, щадить не можно… Николи не можно… Но в сечу очертя голову не бросайся. Думай хорошенько, прежде чем что содеять».

Битву под Муромом отец тогда выиграл, но войну Мономаху и Мстиславу проиграл, после чего вынужден был уйти и из Ростова, и из Суздаля, и из Мурома, оставшись владетелем одной только Северы.

«Господи, и почему мне опять сие снится?! Что хочет мне Всевышний сказать, от чего остеречь, уберечь?!» – Всеволод-Кирилл просыпался в холодном поту, вставал на колени перед образами и жарко молился.

Потом внезапно приснилась ему бывшая супруга, дочь Николы Святоши. Почему-то стояла она со свечой в руке возле образа Богородицы, шептала молитвы и его заставила повторять следом за собою заученные с детства слова. Затем вдруг это была уже вовсе не дочь Святоши, а нынешняя супруга Всеволода-Кирилла Агафья, и не свечу держала она в руке, а крест наперсный, и говорила своим ясным твёрдым голосом:

«Целуй! Роту[170] дай, что на братьев моих войной не пойдёшь!»

«Да ты чего, Агафьюшка?! Какая война?! И в мыслях такого нету!» – попытался он отмахнуться, но дочь Мстислава настойчиво продолжала, неожиданно перейдя на какой-то свистящий зловещий шёпот:

«Целуй крест! Клянись! Не смей идти на своих родичей! Не будь, яко отец твой, прихвостнем половецким!»

И превращалась вдруг Агафья на глазах у него в некоего хищника с разверстой пастью – не то в волка, не то в рысь – и рычала приглушённо, зло…

Снова стучали зубы от страха, снова прошибал всё тело пот, снова стоял он перед образами, шепча молитву.

Днём отвлекался, занимался привычными делами, а ночью опять накатывало