Кризис человека - Альбер Камю

нанести обиду тем, кто, как вы, подает нам пример ежедневной жертвенности и помогает выживать. Мне хотелось лишь выразить не покидающий меня страх перед тем, как выдыхается либеральная энергия и проституируются слова, страх перед клеветой на жертв, сочувственным оправданием угнетения и маниакальным восхищением грубой силой. Замечаем, как множится число тех, о ком можно сказать, что они находят удовольствие в раболепии и превращают его в составную часть добродетели. Мы видим, как интеллигенция ищет оправданий собственной трусости и без труда их находит, ведь всякая трусость имеет свою философию. Расчетливое возмущение, дружное молчание – история обретает черты плаща Ноя, наброшенного на жертв, поскольку они выглядят непристойно. Никто не желает брать на себя настоящую ответственность; все слишком устали, чтобы хранить верность или выражать собственное мнение вместо того, чтобы примкнуть к той или иной партии, к той или иной группировке, где будут думать, возмущаться и строить планы за тебя. Судя по всему, современная интеллигенция оценивает истинность учений и причин исключительно в зависимости от количества бронетанковых дивизий, которые те могут выставить. Отныне хорошо то, что оправдывает убийство свободы, будь то нация, народ или величие государства. Тираны всегда прикрывались заботой о благосостоянии народа, а теперь их прислужники используют тот же аргумент для очистки собственной совести. А ведь ничего не стоит разрушить его, крикнув: если вы печетесь о счастье народа, дайте ему право голоса, и он сам скажет, какого счастья хочет, а какого нет. На самом деле, те, кто прибегает к подобным алиби, отлично понимают, что все это ложь. Они предоставляют своей интеллектуальной обслуге право в нее верить и доказывать остальным, что для выживания религии, патриотизма или справедливости необходимо принести в жертву свободу. Как будто изгнанная свобода исчезает не последней, следуя за всем, что наполняло нашу жизнь смыслом. Нет, свобода умирает не в одиночку. Вместе с ней навсегда уходит справедливость, патриотизм агонизирует, и каждый день корчатся на кресте все новые невинные жертвы.

Разумеется, свобода не решает всех проблем и у нее есть свои ограничения. Свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого; никто не имеет права на абсолютную свободу. Граница, где начинается и заканчивается свобода, где уравновешиваются права и обязанности, именуется законом, и государство также должно подчиняться ему. Если оно от этого уклоняется и лишает своих граждан блага пользоваться защитой закона, это называется должностным преступлением. В августе в Колумбии было совершено должностное преступление, как двадцать лет назад было совершено должностное преступление в Испании. Ваш пример помогает нам не забывать, что с теми, кто совершает их, не может быть компромисса. От них отрекаются, с ними борются.

Вашим полем битвы была пресса. Возможно, от медленной деградации идеи свободы больше пострадала свобода прессы. У нее есть свои сутенеры, собственные полицейские. Сутенер марает прессу в грязи, полицейский превращает ее в рабу, и оба для оправдания своих противозаконных действий ссылаются друг на друга. Они напоминают мне господ, желающих спасти сиротку и дать ей приют, не упоминая о том, что этим приютом станет тюрьма или бордель. Поэтому у сиротки есть основания отказаться от подобных торопливых предложений помощи и принять решение самой за себя бороться и самостоятельно распоряжаться своей судьбой.

Нельзя сказать, что пресса как таковая есть абсолютное благо. Виктор Гюго в одной из речей сказал, что пресса – это ум, прогресс и бог знает что еще[103]. Как уже старый журналист, я знаю, что это далеко не так, а реальность выглядит гораздо менее утешительно. Но в каком-то смысле пресса – это нечто большее, чем ум и прогресс; она – совокупность того и другого, а также множества других вещей. Наверное, свободная пресса может быть хорошей и плохой, но одно нужно сказать с уверенностью: без свободы она всегда будет плохой – иного не дано. Если мы знаем, на что – и в хорошем, и в дурном – способен человек, то нам известно и то, что защищать надо не отдельного человека, а те возможности, которые в нем скрыты, то есть в конечном счете его свободу. Что до меня, то признаюсь, я могу любить все человечество в целом, разве что размытой и немного абстрактной любовью. Но я так сильно люблю некоторых ныне живущих или уже умерших людей и так ими восхищаюсь, что всегда тревожусь за тех, в ком есть нечто, способное в один прекрасный день, возможно, сделать их похожими на людей, которых я люблю, и это нечто нуждается в защите. Свобода – всего лишь шанс стать лучше, тогда как рабство – верный путь к тому, чтобы сделаться хуже.

Итак, если, несмотря на все компромиссы и раболепие, надо продолжать видеть в журналистике, пока она свободна, одну из величайших профессий нашего времени, то лишь в той мере, в какой она позволяет таким людям, как вы и ваши сотрудники, самым достойным образом служить своей стране и эпохе. Свобода прессы не дает народам гарантии повести их по пути к справедливости и миру. Но без свободы прессы они гарантированно не пойдут по этому пути. Потому что справедливость для народов невозможна без признания их прав, а никакая реализация прав невозможна без того, чтобы открыто обсуждать их. В этом отношении надо доверять тому, что говорила еще Роза Люксембург: «…без свободной, неограниченной прессы, без беспрепятственной жизни союзов и собраний совершенно немыслимо именно господство широких народных масс»[104].

Нет и не может быть никакого компромисса в вопросе свободы. Она не только обеспечивает культурные преимущества, как в том пытаются нас убедить лицемеры. Свобода гарантирует права трудящихся. Те, кто ради оправдания своей тирании противопоставляет труд и культуру, никогда не заставят нас забыть, что все, что угнетает ум, порабощает и труд, и наоборот. Стоит заткнуть рот интеллигенции, и труженик попадает в рабскую зависимость; точно так же, если пролетарий опутан цепями, интеллектуал вынужден молчать или лгать. Короче говоря, тот, кто посягает на правду или на выражение правды, в конце концов, уродует правосудие, даже если думает, будто служит ему. С этой точки зрения, мы никогда не признаем, что пресса правдива потому, что революционна; она может быть революционной только в том случае, если она правдива, а не наоборот. Пока мы помним эти очевидные вещи, ваше сопротивление, господин президент, сохранит свой истинный смысл; далеко не одиночное, оно станет факелом в нашей долгой борьбе и не позволит нам свернуть с избранного пути.

Колумбийское правительство обвинило газету «Эль Тьемпо» в том, что она стала государством в государстве. Вы