Кризис человека - Альбер Камю

люди, которых ничто – ни профессия, ни внутренний настрой – не побуждало участвовать в публичной деятельности. Большинству из них вполне хватало своей работы, полезной обществу, чтобы наполнить смыслом их жизнь. Они могли бы, как многие другие, остаться в стороне и считать потери, время от времени печально вздыхая. Но они решили, что продолжать строить, преподавать и творить можно только в условиях щедрой жизни, а не в царстве кровавой ненависти. Подобное решение, чреватое серьезными последствиями и обязательствами, не дает им никаких особых прав, кроме одного: права потребовать, чтобы остальные задумались над тем, что они предлагают.

Наконец, пора сказать, что мы не стремимся добиться от вас политического участия. Если бы мы ставили вопрос таким образом, то рисковали бы не получить согласия, в котором нуждаемся. Мы можем придерживаться разных точек зрения на необходимость принятия тех или иных решений и даже на методы их принятия. Снова сталкивать сто раз определенные – и искаженные – позиции в настоящий момент означало бы только увеличивать груз оскорблений и ненависти, под которым барахтается, задыхаясь, наша страна.

Но нас объединяет, по крайней мере, одно – это любовь к нашей общей земле и тревога за нее. Тревога за будущее, которое с каждым днем становится все менее ясным; страх перед опасностью тупиковой борьбы, перед уже заметной и более серьезной экономической дестабилизацией, грозящей обрести такой размах, что не найдется ни одной силы, способной в обозримое время позволить Алжиру снова подняться.

Именно к этой тревоге мы обращаемся, особенно в лице тех, кто уже выбрал свой лагерь. Ведь даже у самых решительных среди них, готовых броситься в гущу схватки, я знаю, остается что-то, что не приемлет убийства и ненависти, что мечтает о счастье Алжира.

К этой доле в каждом из вас, французов или арабов, мы обращаем свой призыв. Тем, кто не желает, чтобы эта великая страна раскололась надвое и без руля и ветрил направилась к гибели, мы, не вспоминая об ошибках прошлого и тревожась только о будущем, хотим сказать, что сегодня возможно прежде всего объединиться по этому конкретному пункту, а затем спасти человеческие жизни и подготовиться к созданию более благоприятной для разумной дискуссии атмосферы.

Скромность этой цели и одновременно ее большое значение должны, на мой взгляд, заслужить вашу широкую поддержку.

О чем идет речь? О том, чтобы арабское движение и французские власти, не вступая в контакт и не принимая на себя никаких обязательств, выступили с заявлением, согласно которому гражданское население, пока длятся волнения, будет в любом случае пользоваться защитой и уважением своих прав. Для чего нужна эта мера? В первую очередь, и я не слишком на этом настаиваю, потому что, как уже сказал, этого требует простая человечность. Каковы бы ни были давние и глубокие причины алжирской трагедии, факт остается фактом: ничто не может служить оправданием гибели невинного человека. На протяжении истории люди, не способные предотвратить войну, старались смягчить ее последствия. Какими бы ужасными и отвратительными ни были последние мировые войны, организациям, действовавшим на основе солидарной помощи, все же удалось разорвать окружающий мрак слабым лучом сочувствия и не позволить нам впасть в полное отчаяние относительно человеческой природы. Это становится тем более необходимым, если речь заходит о схватке, имеющей все признаки братоубийственной бойни, когда во мраке смятения солдаты уже не различают, кто перед ними – мужчина или женщина, противник или рабочий. С этой точки зрения, даже если наша инициатива спасет хотя бы одну жизнь, она уже будет не напрасной.

Но у нее есть и другие оправдания. Каким бы темным ни рисовалось нам будущее Алжира, оно небезнадежно. Если каждый, араб или француз, постарается задуматься о резонах противника, могут появиться по меньшей мере признаки плодотворной дискуссии. Но если каждый из алжирских народов, обвиняя другого в том, что он начал первый, сочтет своим долгом наброситься на него в приступе ксенофобского бреда, то всякая надежда на согласие будет окончательно утоплена в крови. Не исключено, и в том самая большая наша тревога, что мы движемся к этому ужасному исходу. Но пока этого не произошло – и не должно произойти, – все мы, арабы и французы, отвергающие разрушительное безумие нигилизма, в последний раз обращаемся к миру с призывом к разуму.

Именно разум служит доказательством того, что, по крайней мере, по этому пункту французская и арабская солидарность осталась незыблемой – в смерти и в жизни, в разрушении и в надежде. Чудовищный лик этой солидарности проявляется в адской диалектике, согласно которой то, что убивает одних, убивает и других, когда каждый обвиняет другого и оправдывает собственное насилие насилием противника. Тогда вечная распря вокруг того, кто первый начал, теряет смысл. Два народа, одновременно и похожие один на другой, и разные, но в равной мере достойные уважения, не сумевшие ужиться рядом, яростно обрекают себя на общую гибель.

Однако существует и сообщество надежды, служащее оправданием нашему призыву. Оно опирается на действительность, против которой мы бессильны. На этой земле живут на протяжении столетия миллион французов и на протяжении веков – миллионы мусульман, арабов и берберов; здесь действует множество влиятельных религиозных общин. Эти люди должны жить вместе, на том перекрестке дорог и рас, куда поместила их история. Они на это вполне способны, но при условии, что каждый из них по собственной воле сделает несколько шагов навстречу другому. Тогда наши различия будут не противопоставлять нас друг другу, а помогать нам. Что касается меня, то в данном случае, как и во всех остальных, я верю только в различия и не верю в единообразие. Прежде всего потому, что первые представляют собой корни древа свободы, живительные соки созидания и культуры, и, если их обрубить, дерево засохнет. Тем не менее мы стоим друг против друга, словно охваченные параличом, понимая, что выход из него возможен только путем краткого и бурного приступа насилия. Борьба приобрела непримиримый характер, подняв с каждой стороны волну неудержимой злобы; страсти настолько накалены, что никакие договоренности невозможны.

«Обсуждать больше нечего», – вот возглас, убивающий всякую надежду на будущее и на жизнь. Отныне начинается слепая схватка, в которой француз не желает видеть араба, даже если понимает, что требования последнего на уважение своего достоинства справедливы; точно так же араб не желает видеть француза, даже если понимает, что и алжирские французы имеют право на безопасную и достойную жизнь на нашей общей земле. Оглушенный гневом и ненавистью, никто не желает слушать другого. Любое предложение, на что бы оно ни было