Кризис человека - Альбер Камю

что, кроме ожидания. Люди стоят и ждут, пока однажды их не поглотит Горгона. Я хотел бы, напротив, разделить с вами свою убежденность в том, что этот морок можно разрушить, что наше бессилие – не более чем иллюзия, что порой хватает силы духа, ума и мужества, чтобы посрамить и опрокинуть судьбу. Нужна только воля – но не слепая, а твердая и мудрая.

Мы слишком легко поддаемся неизбежности, соглашаемся верить, что кровь способна двигать историю, а сильный всегда побеждает слабого. Наверное, рок действительно существует. Но задача людей – не склоняться перед ним и не принимать его законов. Если бы в далекой древности люди склонялись перед роком, мы до сих пор жили бы в доисторические времена. Задача людей, обладающих культурой и верой, не в том, чтобы дезертировать с полей исторических сражений, но и не в том, чтобы поддерживать их жестокость и бесчеловечность. Она в том, чтобы помочь человеку выстоять против всего, что его угнетает, и вырваться на свободу, преодолев роковую неизбежность.

Только при этом условии история действительно движется вперед, то есть созидает новое. В остальных случаях она повторяется, и из ее окровавленной пасти вырывается одно и то же нечленораздельное злобное рычание. Сегодня мы слышим его, но тем не менее перед нашим веком открываются другие перспективы. Мы практически устраиваем дуэли на ножах, тогда как мир мчится в будущее на скорости сверхзвуковых самолетов. В один и тот же день газеты сообщают о наших ужасающих провинциальных стычках и о создании европейского атомного агентства. Уже завтра, если Европа сумеет разрешить свои внутренние противоречия, на континент хлынут потоки богатств, которые доберутся и сюда, превратив наши проблемы в воспоминание, а нашу ненависть – в пережиток прошлого.

Ради этого будущего, пока трудно вообразимого, но близкого, мы должны сплотиться и стать плечом к плечу. Особенно ярко весь удручающий абсурд переживаемой нами трагедии проявляется в том, что ради приближения перспективы мирового масштаба сегодня мы должны добиться хотя бы объединения и, не претендуя ни на что большее, просто потребовать, чтобы в одном одиноком уголке мира перестали гибнуть невинные люди. Какой бы трудной и неблагодарной ни была наша задача, мы обязаны взяться за нее со всей решимостью, чтобы однажды заслужить право жить свободными людьми, то есть такими, которые не желают ни сеять страх, ни существовать под гнетом страха.

Познань

1956

В 1956 году общественно-политический климат в Польше пошатнулся. Условия жизни рабочих металлургических заводов в Познани постоянно ухудшались, тогда как нормы выработки увеличивались. После бесплодной попытки переговоров 28 июня началась забастовка. На улицы вышло более 100 тысяч человек, которые атаковали административные здания. Вскоре министр обороны Константин Рокоссовский ввел в город войска, утопившие восстание в крови: пятьдесят человек были убиты, сотни получили ранения. У нас нет никаких доказательств того, что Камю когда-либо публично выступал с этой речью. Ее текст не публиковался при жизни автора, но редакция решила включить его в настоящее издание.

Лидер международной коммунистической организации, по случаю назвавший себя профсоюзным деятелем, заявил, что восстание в Познани было инспирировано из-за рубежа. До сих пор этот политический гений, в сущности, не говорил ничего такого, что не мог бы сказать любой буржуазный журналист, рассуждая о рабочих или антиколониальных выступлениях, нарушающих его представления о счастье. Однако его аргументация заслуживает нашего пристального внимания. В нормальной стране, сказал он, рабочие, выдвигая свои требования, не нападают на полицейские участки. Это тонкое замечание вызывает удивление. Действительно, в нормальной стране свобода профсоюзов позволяет рабочим вести мирную борьбу за удовлетворение своих требований. Но там, где не существует права на забастовку, где трудовое законодательство одним росчерком пера уничтожило плоды столетия профсоюзных завоеваний, а правительство урезает рабочим зарплату, которой и без того едва хватает на обеспечение минимально приемлемого уровня жизни, что им остается, кроме гневного крика?

Нет, мы не считаем нормальным режим, при котором рабочий вынужден выбирать между нищетой и смертью, и те, кто издалека или с близкого расстояния, с предосторожностями или без них, клевещет на мучеников Познани или подвергает их критике, тем самым окончательно исключают себя из сообщества свободных людей и позорят революцию, какую якобы защищают. Юзеф Циранкевич[108], некоторыми изданиями представленный как мягкий либерал и действительно не скупящийся на правильные слова, пока его подчиненные жестко разгоняют рабочих, тоже, к несчастью, высказался вполне определенно, объявляя о начале репрессий. Тот, кто поднимает руку против народа, заявил он, может быть уверен, что она будет отрублена. Если подобное наказание действительно станет применяться, как пообещал председатель Госсовета Польши, то нет никаких сомнений, что и его страной, и другими вскоре будут управлять штабы, сплошь состоящие из одноруких инвалидов. Потому что эти правители и чиновники не просто подняли руку на свой народ, они нанесли ему удар и утопили его в крови. Но кровь рабочих никому не приносит счастья! Испуганные тираны, стреляющие в людей и невпопад лопочущие оправдания, сегодня образуют единое и вполне сознательное сообщество. Не сомневайтесь, они прекрасно понимают, что виновны!

Вот почему отношение к случившему югославского правительства и его официальной прессы не вызывает ничего, кроме негодования. Оскорбляя клеветой жертв Познани, югославское правительство отдает дань почтения Сталину. Оно обмануло ожидания тех, кто все-таки ему доверял, и опорочило себя в глазах свободных левых движений. Вместе с тем вся эта клевета, как и словесные ухищрения, на которые пускаются наши прогрессивные деятели, свидетельствует лишь о том, что мы и так знаем. Она говорит нам о том, что сегодня реакция может располагаться и слева. Во всяком случае, это так и было бы, если бы жертвы польских рабочих и чувство солидарности, которое они всколыхнули в мире, среди людей, похожих на тех, что собрались в этом зале, не служили достаточным доказательством смелости и чести рабочего движения. Но эти деятели исключили себя из рабочего движения и лишились его чести, потому что, глядя на то, как труженики, тесно сомкнув ряды, идут на танки, требуя хлеба и свободы, они не придумали ничего лучше, чем назвать этих мучеников фашистами и высказать целомудренное сожаление, что тем не хватило терпения молча умереть от голода, пока режим не соизволит, как они выражаются, либерализоваться.

Разумеется, я, со своей стороны, остерегусь хотя бы в какой-то мере призывать людей к бунту и борьбе, в которой сам не участвую. Но эти люди восстали, не в силах терпеть унижение, и были убиты. Я сам себя презирал бы, если бы позволил себе малейшую сдержанность и не