Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

что схватил его сзади за подбородок и заставил бросить нож. И тут же толпа разъяренных ямаси с воплями набросилась на негодяя и утащила его на руках в сторону порта: они решили сжечь его на глазах жителей Порт-Ройала, укрывшихся на островке.

Я остался наедине с Дедом и опустился рядом с ним на колени.

Рана выглядела ужасно, потому что нож вонзился глубоко в его бедро, словно рог быка, но жизни Деда не угрожала. В глубине души он был еще ребенком и плакал навзрыд от боли и ярости.

– И ты сказал, что этот гад – мой отец? – кричал он. – Такого не может быть! Признай свою ошибку. Ведь ты же ошибался!

– Ты прав, – согласился я. – Он тебе не отец.

– Мой отец – ты! – закричал Дед еще громче. – Скажи это!

– Да, я – твой отец, – сказал я, пытаясь его успокоить. – Я – твой отец.

Потом постарался обработать его рану так хорошо, как только умел и мог в подобных условиях: промыл ее морской водой и спиртом и перебинтовал самой чистой тряпкой, какую мне удалось найти. Вокруг нас мерцали языки пламени, уничтожавшего все постройки; ветер с Атлантического океана раздувал огонь. В эту минуту появился Цезарь, вернувшийся после долгого размышления. Он шел к нам на фоне пожаров, бушевавших по обе стороны улицы. Увидев его, я отбросил губку, которой промывал рану Деда, и поднялся на ноги.

Нам удалось поднять военную инженерию на небывалую высоту, вознести это искусство до небес: мы взяли город штурмом, и при этом никто из его жителей не погиб. Вобан мог бы нами гордиться. Однако этот же день со всей очевидностью доказал проклятое правило, которое неизбежно выполняется: война – это не самое высокое искусство, а самая низкая политическая игра.

Я почувствовал, что ответ готов сорваться с языка Цезаря, и в нетерпении бросился к нему:

– Ты уже решил, какую стратегию применить?

– Да.

– И каков твой ответ? Мы отправимся на штурм Чарльзтауна прямо сейчас?

– Нет.

Внутри меня что-то моментально оборвалось и рухнуло, словно моя душа превратилась в Атлантиду, погружающуюся в пропасть скудоумия. Это был конец, конец всего дела ямаси; я увидел это с той же ясностью, с какой сейчас, семьдесят лет спустя, вижу свои старые, морщинистые и скрюченные пальцы, которые сжимаются от бессилия, когда мне вспоминается его решение.

Цезарь заговорил о трудностях снабжения колонн, о проблемах, связанных с передвижением на север отрядов, большинство воинов которых шли пешком. Вдобавок даже такому уважаемому вождю, как он, было бы очень трудно убедить индейцев покинуть Порт-Ройал, когда они празднуют свою победу.

Он приводил такие же доводы, какие привел бы европейский генерал на военном совете: снабжение войск, дисциплина, походный порядок… И пока он говорил, я подумал о том страшном и великом парадоксе, который воплощал в себе Цезарь, великий индеец-ямаси: он понял, что для победы над европейцами ему следовало научиться сражаться, как это делали они, но в конце концов потерпит поражение именно потому, что стал действовать, как они.

Я пришел в ярость, сорвал с головы треуголку и бросил ее на землю.

– Какой из тебя Цезарь? – бросил я ему. – Тебе больше подходит имя Ганнибал.

Он поинтересовался, кто такой Ганнибал.

– Карфагенский генерал, который победил римлян при Каннах, в самой кровопролитной битве древности, – объяснил ему я. – После этого значительного успеха офицеры уговаривали его атаковать Рим, который лишился защиты и не располагал войсками для обороны. Однако он отказался, и тогда один из командиров его армии сказал: «Ах, Ганнибал! Боги действительно не одаривают всем одного человека. Ты умеешь побеждать, но не умеешь пользоваться своей победой».

Все оказалось напрасно, он не изменил своего решения. Порт-Ройал captum! На протяжении долгих лет он обещал своим соратникам победу. И достижение этой цели заставляло его забыть или, по крайней мере, отложить решение главной задачи войны, которой был не захват ничтожного порта, а окончательное изгнание каролинцев, конец колониального режима и рабовладения. В этом и заключалась глубинная трагедия Цезаря, этого таинственного индейца: ничто так не туманит головы политикам и артистам, как преждевременный успех.

Я, со своей стороны, был страшно разочарован. Еще несколько дней – и мы бы очистили всю территорию Южной Каролины от европейцев, захватили бы их города и притом добились бы этой победы только ценой собственного пота, а не множества смертей. Весьма недорогая плата за уничтожение рабства в этой части света! И вдруг Цезарь отказывается одержать эту победу. Должен признаться, что во мне говорил не столько обиженный гуманист, сколько отвергнутый творец. Я был всего в одном шаге от того, чтобы превратить ямасийскую войну в совершенное произведение искусства. А этот упрямый индеец разрушил его, когда я собирался отсечь своим резцом самый последний осколок!

В Каталонии я служил в армии, которая была до смешного слабее войска противника, и мы проиграли войну. Возможно, поэтому мне захотелось хоть один раз в жизни увидеть захваченную крепость с точки зрения победителя. Я поднялся на гору всякого мусора и смог рассмотреть оттуда огни пожаров, порт и толпу индейцев, которые поджаривали того самого Пьера на глазах у каролинцев, укрывшихся на островке в бухте.

Так, значит, вот какая картина открывается завоевателю: серое, точно ослиное брюхо, небо и горящий город под ним; вой и крики банд мародеров; сотни индейцев, собравшихся вокруг несчастного идиота у самых волн моря напротив островка. Они привязывали ему между пальцами ног раскаленные угли или запихивали их во все отверстия его тела. Победа заключалась в этом запахе горелого человеческого мяса, в отчаянных воплях страдальца, которые, казалось, разорвут его горло. И триумф также означал эти немые, охваченные ужасом взгляды людей на островке в бухте. Наступили сумерки, и очертания острова обрисовали мерцающие огоньки масляных ламп, которые смотрели на нас в полном молчании и наблюдали за дымящимися руинами города, за жертвой пыток и его мучителями. В этом и заключался захват вражеской крепости. О печаль громогласной победы, напрасных усилий! О какую боль приносит грусть от сознания того, что в твоих руках была бесконечность, а потом все рассыпалось прахом.

И знаешь, что самое грустное? На самом деле это даже не была победа.

* * *

Цезарь не предпринял никаких усилий, чтобы собрать своих солдат, пока они не пресытились грабежами и пьянством. Спустя три дня – поздно, ужасно поздно – он велел им готовиться к походу. Верхом на коне вождь объезжал колонну, пытаясь построить ряды пьяных и усмиряя недовольных. Большого успеха он не добился: сколько Цезарь ни старался, его ямаси были так