Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

решить остаться в крепости и защищаться до последнего, ожидая подкреплений. Это было бы самым разумным решением, и в таком случае мой план просто-напросто провалился бы. Но я рассчитывал еще на два обстоятельства.

Во время войны моральный дух войска решает все, а при осадах – тем более. Каролинцы, бежавшие со своих насиженных мест в Порт-Ройал, принесли с собой ужас, подобно тому, как во время эпидемий зараженные переносят заразу. Им было страшно. Европейцам доподлинно известно, что Наступательную Траншею нельзя остановить, можно только замедлить ее продвижение. А если ямаси подойдут к их стенам, на переговоры с ними, капитуляцию, пощаду и милосердие с их стороны никакой надежды не останется.

Второе обстоятельство заключалось в том, что у каролинцев была возможность оставить город: в порту стоял «Пальмарин» и еще несколько кораблей поменьше, вполне пригодных для того, чтобы перевезти горожан хотя бы до островка в бухте. А там они могли бы продержаться гораздо дольше, потому что еще никто в мире не изобрел способа строить траншей в морях.

Я предполагал, что каролинцы будут долго спорить по этому поводу, как это случилось в Барселоне в 1713 году, когда ужасающая сила бурбонской армии приближалась к городу, но на самом деле все произошло гораздо быстрее, проще и выгоднее для нас. Как только жители Порт-Ройала узнали о строительстве траншеи, они сложили самое ценное свое имущество в мешки, погрузились на лодки и баркасы, которые хоть как-то держались на плаву, и укрылись на островке. Ямаси ad portas! А если население покидало город, то зачем было оставаться его гарнизону? Вдобавок это были не профессиональные солдаты, а гражданские ополченцы, взявшие в руки оружие, чтобы защищать свои семьи, и поэтому они последовали за своими родными.

Как я узнал позднее, глупый симпатяга Генри Крэйвен, который командовал защитниками города, попытался именем короля остановить отступление и бегство своих подчиненных, взывая к чести английского оружия, но никто не обращал на него внимания. Мне кажется, раньше я уже отмечал, что в Америке люди чувствуют себя совершенно свободными, и просторы океана этому сильно способствуют. Каролинцы знали, что после разгрома Порт-Ройала король Англии, сидя по другую сторону Атлантики, услышит эту новость за завтраком несколько месяцев спустя, пробурчит нечто вроде «эх, эх» более или менее грустным тоном, а потом спросит кого-нибудь из своих министров: «А где находится этот Порт-Ройал?»

Толпа смела Крэйвена с криком: «Оставайся сам, если тебе так уж надо смыть позор твоей фамилии!» (На этом месте моя дорогая и ужасная Вальтрауд обязательно сделает сноску, дабы объяснить, что в языке английских колонистов craven означает «трус».)

У кого-то хватило ума отправиться в городскую тюрьму, где пребывала в заключении вся команда «Пальмарина», и даровать морякам свободу с условием, что они перевезут горожан на островок. Порт-Ройал был так невелик, что, даже несмотря на прирост населения за счет беженцев, за два-три раза «Пальмарин» бы всех перевез. А если к кораблю, доставившему меня в Америку, прибавить все лодки и суденышки, которых в любом порту достаточно, легко себе представить, как быстро прошла эвакуация[24].

А теперь попробуем представить себе людей на городских стенах, готовящихся дать нам отпор. Они целились в нашу сторону, но то и дело поворачивали головы и смотрели, что происходит на улицах Порт-Ройала. И когда ополченцы увидели, как Крэйвен покатился по земле в одну сторону, а его парик в другую, они не выдержали. Хорошо еще, что у них хватило благоразумия подождать, пока все не уедут, и смыться в последнюю очередь.

* * *

Мы находились на своих позициях в окрестностях Порт-Ройала и смогли оттуда заметить только две небольшие перемены. Сначала послышался неясный гомон, какой обычно сопровождает пожар, вспыхнувший среди ночи в каком-нибудь поселении. А после этого нам был дан знак еще более ясный: ружейные стволы вдруг исчезли из бойниц и из зазоров между зубцами, словно их втянула внутрь какая-то сила.

Кстати, о том, что нельзя выразить словами: мы с Цезарем сначала обменялись взглядами, а потом такими торжествующими улыбками, какие Америке редко доводилось видеть. На самом деле предчувствие зародилось в моем сердце раньше, чем я успел осознать все разумом, поэтому крик сорвался с моих губ еще несколько мгновений спустя:

– Они ушли… Они ушли!

Нетрудно себе представить, что случилось потом. Ямаси пошли в атаку, не встречая на своем пути никакого сопротивления. В несколько прыжков они преодолели abattis, спустились по одному откосу рва, поднялись по другому и стали карабкаться по бревенчатым стенам, словно мартышки по деревьям. Крепость без защитников подобна телу без души. Все произошло так быстро, что, когда мы с Цезарем вошли в Порт-Ройал, там уже начались пожары.

Согласно европейской традиции, если город не сдается до последнего, после его захвата осаждавшие имеют законное право на три дня и три ночи грабежей. Однако, если сопротивление длилось совсем недолго, победители должны действовать быстро и не допускать жестокостей. Это справедливое правило, но попробуй объяснить его индейцам. Представим себе, что кто-то позволил бы демонам ада полчаса поразвлечься в мире людей. Что бы из этого вышло? Совершенно очевидно, что получасом они бы не ограничились.

Разрушителями Порт-Ройала двигала ненависть, придававшая форму всем их действиям. Одно и то же здание можно поджечь согласно продуманному плану или просто в ярости бросить внутрь факел; ямаси применяли оба способа одновременно. Особенно досталось мэрии, где хранился реестр собственности, как на земли, так и на рабов, и знаменитая «перепись».

Напомним здесь, что все здания Порт-Ройала были деревянными, а то, что легко построить, и разрушить тоже нетрудно. Треск горящих досок смешивался в воздухе с победными возгласами. Повсюду виднелись фигуры индейцев, которые бегали и прыгали, как кузнечики, завывая от незаслуженного и неумеренного восторга, который овладевает захватчиками.

Я наблюдал за пожарами Порт-Ройала, подобно Нерону Нового Света, когда, к моему удивлению, услышал, как меня кто-то зовет.

– Эй, эй, эй! Mon copain, mon copain! Вы меня помните? Остановите этих убийц, черт побери!

Несколько индейцев волокли по земле какого-то бородатого бедолагу с синяками вокруг глаз; они награждали этого европейца градом пинков и тумаков. Я думал, что все население покинуло город, но, как сказал бы Джордж Чикен, когда курица бросается наутек, она на бегу теряет перья. Я присмотрелся получше и узнал его.

Передо мной был тот самый Пьер, француз, работавший надсмотрщиком, а потом работорговцем, с которым я встретился до моего второго побега со склада Порт-Ройала. Ну же, беспамятные, сделайте над собой усилие: тот самый пьяный свинтус, который чесал яйца, пока спал и бодрствовал, и когда просыпался тоже. Отец