А дом наш и всех живущих в нем сохрани… - Адрей А. Сорокин

разница в десяток лет в этом возрасте уже не важна. Поэтому и понимали друг друга с полуслова. Ходил Степан медленно, опираясь на палку. Пару лет назад на охоте пришлось Степану столкнуться с белым медведем. Этот случай потом даже в газетах описывали, по Анадырю с Берингова моря мишка до Марково дошел. На поляне, голодный, и схлестнулся с охотниками. Драка эта была заведомо проигрышной для людей. Если бы не ружья, Степан и вскрикнуть бы не успел, отдал бы Богу душу. Теперь ногу подволакивал, отделался, можно сказать, за здорово живешь.

Степан только для сельчан был человеком замкнутым, а для своих, наоборот, довольно словоохотлив. У него было редкое качество: он умел хранить тайны. Сам он иногда шутил, что такова его планида. Только он во всем селе знал, что это за приезжие такие. Юджин только ему и рассказал все как на духу. «Васильич, я только сейчас начал понимать, что за один этот переезд по мне тюрьма советская плачет», – признался Юджин. Он понимал, что многое из того, что с ними происходит, не просто так. Банальным везением это тоже назвать сложно.

Степан Васильевич жил с женой Марфой, по заведенному здесь обычаю она была из местных чуванцев[44]. Впрочем, с тех пор как казаки Семена Дежнева начали жениться на местных красавицах, черты представителей разных народов здесь настолько стерлись и перемешались, что уже трудно было сказать, кто из какой ветви на древе жизни произошел. На вопрос «Из каких будешь?», в смысле, какой национальности, местные отвечали просто: «Марковские мы». Вопрос о национальностях поднимался, говорят, даже в столичных академиях. И тамошние профессора почесали затылки и почти признали марковчан особой народностью. Степан Анкудинов и его супруга Марфа Анпиловна были коренными марковчанами.

Марфа Анпиловна гостям была рада. Для нее гости мужа становились объектом повышенного внимания. А маленький Нестор вообще чувствовал себя почти государем-императором. По любому его чиху Марфа шикала на всех и немедля спешила к кроватке младенца. Спокойная Роза даже ревновать начала:

– Мигель, – шептала она молодому мужу. – Это же наш сын! Чего она его с рук не спускает? Сделай что-нибудь, ты ж отец!

Юджин от той заботы, которая свалилась на них в доме Анкудиновых, тоже слегка поплыл. Давно он не встречал такой хлебосольной семьи. Каждый ужин в большом кругу превращался в праздник живота: жареная картошка, маринованные огурцы, тушеные кабачки, куча каких-то закусок. Вспоминая скудную жизнь в Провидения, он невольно сравнивал эти разные картины пока еще новой непривычной жизни.

– На здоровье! – отзывалась Марфа на благодарности. – У нас все свое!

– Откуда свое? Где вы все это выращиваете на вечной-то мерзлоте?!

– Нет тут у нас никакой мерзлоты. Сказки все это.

И начинались гордые разговоры о селе. Марково называют чукотским Сочи. Дежневские казаки не зря здесь основали поселение. То ли роза ветров так устроена, то ли просто Господь распорядился, чтобы земля местная урожай рождала, – никто не знает, но овощи-то растут! После второй стопки Степан начал рассказывать про священника Митрофана Шипицына. Это он научил местных на огородах работать. Легенды о необычном батюшке здесь передавали из уст в уста. Знали их в каждой семье и рассказывали детям, но только шепотом. С приснопамятными Шипициными была связана главная тайна Степана. Тайну эту знал и уполномоченный по особым делам полковник Пасечник.

…Через четыре года после Октября советскую власть установили и на Чукотке. Степан тогда был совсем пацаном.

– Пацаном-то да, – соглашался он, щуря свои раскосые глаза. – Но с тех пор забыть не могу жуть эту. Приехали какие-то ухари, в храм ворвались, иконы громить начали. Это ведь не местные были. Не знаю, откуда их набрали. Может, из Анадыря прислали, может, из Магадана. Наши-то все обалдели от такого. Бабушка была за старосту, бабка Варя, начала кричать на них, а комиссар пристрелил ее на месте, чтоб рот не открывала. Звери были они, чего говорить.

В те годы в Марково служил отец Иоанн Шипицын, потомственный священник. Отец его, Митрофан Ильич, можно сказать, село сделал чуть ли не столицей Чукотского края. Он приехал в село в 1865 году, было ему тогда чуть больше тридцати. Поначалу марковчане к нему настороженно отнеслись, мало ли кого из епархии пришлют в эту глухомань. Но отец Митрофан оказался священником добрым, марковчане его быстро полюбили.

– Я хоть и мало что помню из тех времен, но рассказы про Митрофана помню, говорили, что у него как будто одна мысль главная была – чем помочь, – вспоминал Степан. – Придут к нему, бывало, ребенка окрестить, а он первым делом спрашивает, все ли в порядке, нужна ли какая-нибудь помощь. Он, говорят, чувствовал людей. До него у нас оленями жили, охотились понемногу, ну, рыбалка, само собой. А он придумал огородничать. Вот представь себе, начал редиску выращивать, капусту! Наши отродясь ничего такого не ели. А он говорит, чего особенного? Погода позволяет! Отчего ж не попробовать! Так и стали наши, марковские, огородниками! Потом школу затеял. У нас тут Дьячковы жили. У них старший сын – Афанасий – по ученой линии пошел, читать-писать научился, что Ломоносов. И вот они с отцом Митрофаном школу затеяли. Афанасий Дьячков математику преподавал, а батюшка – Закон Божий. И знаешь, какая школа была! Со всех окрестных деревень к нам дети приходили, оленеводы своих детей привозили. Я тоже эту дьячковскую школу застал.

У отца Митрофана было три сына и две дочери. После его смерти в селе стал служить один из сыновей, Иоанн. Вот на его долю и пришлись страшные события, о которых боялся вслух говорить Степан.

– Когда Советы пришли свою власть к нам устанавливать, наши предупредили отца Иоанна: мол, беги, батюшка, убьют тебя, перед крестом не остановятся. Ну, батюшка скарб свой собрал, жену, детей в охапку – и в тундру. Там кто же его найдет? А тут началось такое… Храм Николы нашего громить стали. Мужики с бабами вышли, молитвы поют, а те стрелять в воздух наладились – не подходи! Народ у нас хоть и крепкий, да пуганый, куда против револьвера попрешь? Иконы по домам попрятали, книги кое-какие спасти удалось. Батюшка Иван в это время, как волк загнанный, по тундре бродничал, куда ему скрыться? Его наши, кочевые, по оленьим стоянкам перевозили, чтоб, значит, след этим сволочам запутать. Но кто-то выдал все равно. Отец мой чуть ли не самый известный у нас каюр был. Ночью меня разбудил, шепчет: поехали, Степка, поможешь мне. Отца Ивана предупредить надо, чтоб уходил. Прознали они про него. Мы с отцом на упряжке