Ворота к морю - Джейн Джонсон

но лодки, которая доставила меня, нигде видно не было, а плавать я не умею. – Он заметил выражение лица Оливии. – Там, откуда я родом, воды очень мало, и нам негде учиться. Я умею бегать по каменистым склонам, карабкаться по скалам – мне приходилось делать и то и другое, чтобы вернуть домой заблудившихся овец. Вот с козами дело другое, они умеют скакать по горам как никто. Я видел, как они взбираются по отвесным скалам, куда ни одному человеку не подняться.

Я смотрел в темную воду, гадая, насколько трудно отсюда доплыть до берега, и тут раздался мощный взрыв. Я обернулся и увидел огромный столб дыма и пламени и стену воды на месте ближайшего корабля. Само море уже пылало, и люди тоже – те, кого скинуло с палубы в воду. – Хамид опустил взгляд. – Я никогда не забуду их крики.

Оливия с ужасом представила себе бедных моряков, горящих в залитой нефтью воде; над ними с воем проносятся военные самолеты. Хамид нарисовал далеко не героическую картину, и Оливия вдруг задумалась о том, как и где погиб ее отец. При этой мысли она невольно заплакала, а потом слезы перешли в неудержимые рыдания.

Хамид обеспокоился.

– От всей души прошу меня простить, я не хотел расстроить вас своей историей. Я идиот. Не стоило вдаваться в такие мрачные подробности.

Оливия подняла на него опухшие глаза и глубоко вздохнула.

– Дело не в этом. Это… все сразу. Все сошлось воедино – папа умер, мама не возвращается домой, мне нужно заботиться о Мэри, а тут еще счета, проблемы на ферме, Мейми и то, что с-случилось прошлой ночью…

Что-то из этого Оливия сказала по-английски, что-то – на ломаном французском. Она громко шмыгнула носом, но не могла остановить слезы и, наконец, уронила голову на руки и перестала сдерживаться.

Хамид долго сидел, не зная, что сказать или сделать, а потом осторожно положил перевязанную руку ей на плечо.

– Я не знал о вашем отце, – сказал он. – Мне очень жаль. Вы такая юная… это слишком тяжело. Вам не под силу нести такую ношу.

Оливия высморкалась прямо в пыль, зажав пальцем сначала одну ноздрю, потом другую. Мама была бы в ужасе, подумала она, вытирая нос рукавом. Но мамы рядом не было, так что ее мнение не имело значения. Она вздернула подбородок.

– Мне уже восемнадцать, – сказала она по-английски, – и идет война, так что, хочешь не хочешь, нужно держать себя в руках. – Пришлось объяснять ему смысл этого английского выражения. – Продолжайте свой рассказ, пожалуйста.

– Вот что случилось с военным кораблем «Бретань»: почти тысяча членов экипажа погибли или оказались на грани смерти, не успев и глазом моргнуть. Я сел прямо на палубу – в таком я был шоке, а наш корабль, «Страсбург», запустил двигатели и стал пробираться к выходу из узкой гавани. Как мы не наткнулись на мины, сброшенные британскими самолетами, не знаю – должно быть, Аллах уберег.

– Но я не понимаю, – тихо сказала Оливия. – Почему британцы бомбили эти корабли? Французы же наши союзники.

– Я понимаю не больше вашего; казалось, весь мир сошел с ума. Но когда Оран и Алжир – моя страна – остались позади всего лишь тенью на горизонте, а потом и вовсе исчезли из виду, – я услышал от моряков вокруг, что британцы, должно быть, приняли решение разбомбить французский флот, чтобы он не попал в руки врага – немцев, видимо. Потому что французское правительство капитулировало, а новое правительство в Виши сотрудничает с оккупационными силами, и, если бы новое правительство приказало адмиралу сдать флот, он был бы обязан это сделать. Признаюсь, я почти ничего не понял.

На следующий день мы отплыли в Тулон, и когда вошли в очень оживленный порт, ко мне подошел какой-то мужчина и заговорил на моем родном языке, хотя некоторые слова и интонации звучали несколько непривычно. Мы представились, обменялись приветствиями, и он рассказал мне, что живет в Марселе, но его семья родом из города под названием Сале на побережье Марокко, недалеко от Рабата. «В моей семье все были моряками с семнадцатого века, – сказал он. – Некоторые называли нас пиратами, другие более вежливо – корсарами. Море у меня в крови, и я не храню верность никому, кроме своей семьи и своего народа. Думаю, что вы тоже амазиг, как и я. Но у вас ведь, друг мой, нет документов, я полагаю?»

Я не понял, что он имел в виду, и он подробно объяснил.

«Но разве они не отпустят меня домой, в Алжир?»

Он громко рассмеялся.

«Не думаю, друг мой. Они бросят вас в лагерь для военнопленных. А скорее всего, просто расстреляют: кормить заключенных – удовольствие недешевое».

Вид у меня был, должно быть, совершенно удрученный, потому что он обнял меня.

«Не отчаивайтесь. У меня есть знакомые. Не сходите на берег вместе с остальными. Я покажу вам, где спрятаться, а сам вернусь и найду вас, как только встречусь с этими людьми. У вас есть деньги?»

Ага, так вот к чему он вел. У меня были припрятаны деньги капитана, но я же не полный идиот. Я молчал, ожидая, что он скажет дальше.

Наконец он пожал плечами.

«Ладно, неважно. Если не доверять другому берберу, кому же тогда доверять?» Он показал мне какой-то чулан – ну, или помещение чуть побольше чулана – и сказал, чтобы я сидел там и никому не открывал дверь, пока не услышу «барака». Это вызвало у меня улыбку: на нашем языке это слово означает благословение, удачу. Я просидел там, в темноте, остаток дня и всю ночь – так что, как видите, мне не привыкать к таким условиям…

Он улыбнулся, блеснув зубами в полумраке, и обвел рукой вокруг.

– Я уже был готов сдаться, оставить надежду, что мой новый друг вернется за мной, и начал проклинать свою несчастную судьбу, когда услышал, что кто-то идет снаружи по проходу. Наступила долгая тишина. Я затаил дыхание, и тогда кто-то сказал «барака». Это был не мой друг, а другой мужчина, постарше, но он тоже говорил на моем языке.

«Салям алейкум», – сказал он и протянул мне фляжку с черным кофе, густым, как масло, и еще теплый миндальный пирог, завернутый в газету. Я жадно набросился на еду и питье, а он стал говорить. Сказал, что не может найти для меня способа добраться обратно в Алжир или хотя бы в Марокко: в Средиземном море слишком «оживленно», как он выразился. Поэтому он принес мне документы на имя своего покойного кузена, рыбака с судна, ходившего в море из Тулона.

«Я же не рыбак, – сказал я. – Я пастух».

Он только плечами пожал.

«Я тоже не