Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

никуда не годился, ты был лишний человек и продукт, и всерьёз тебя рассматривать было невозможно. Потом, в похищенном виде, едва наладив жизнь, они безумно влюблялись в соседа, человека основательного, подлинного, во всех отношениях настоящего. Сосед был чинный немец, брюшковатый, ни о каких страстях не помышлял, в лучшем случае готов был на разовую интрижку, на пятый день начинал стонать и умолял мужа забрать diese verrückte russische обратно. Муж брал, куда денешься? Месяц она рыдала, каялась, называла мужа святым, показывались признаки чахотки. Приглашался врач. Врач был человек науки, посвятивший себя служению, у него были пальцы музыканта — но вот он предпочёл этими пальцами выстукивать больных, а не музыку! Совершалось бегство с врачом, тот был действительно человек практический и рекомендовал ледяные ванны, а не поможет — клистир: истерия, пояснял он конфиденциально, не болезнь, а следствие невоздержности. Ехали лечиться в Италию, там влюблялась в музыканта, игравшего для развлечения публики в траттории, ну и так далее — все, от лакея до извозчика, от врача до соседского поэта, становились жертвами романтической страсти, и обо всём она немедленно докладывала. Хорошо, если в самом деле не доходило до чахотки, а то ведь влюбляются по-идиотски, а умирают всерьёз! Пушкин, правду сказать, никогда не любил романтизма, или того, что так называлось. Ещё менее любил он исповеди, в особенности публичные; это и в Руссо было невыносимо, однако ему хоть было что написать! Один батюшка рассказывал: ничего нет скучнее исповедей, во всю жизнь не услышал ничего интересного. Приходит старуха и говорит: я великая грешница! Ну, думаю, в юности погубила кого-нибудь, проигрался, застрелился — хоть шерсти клок! Нет: она постом съела говядины; уж так ей приспичило! Бабушка, сказал поп, великий грешник был Наполеон, а ты так себе грешница!

Герцен был удивительное явление русского духа: красив, богат, любим, одарён многообразно, успел сбежать, когда уже Николай прикрывал «Речку» и подумывал о полном захлопывании границ, — и ничто у этого красавца не ладилось, ни в жизни, ни в революции. В чём был корень его неудач? Он был совершенно и абсолютно русский, то есть удачу считал грехом, чуть ли не преступлением; если б у него и получилась революция, он бы на другой день ушёл в оппозицию. Он затеял было вывести «Речку» на новый уровень, чтобы уже не правительство решало, кому тут жить, кого высылать, а чтобы он сам намечал, кому бежать, а кому оставаться для пропаганды. Положимте, что так, — схема уж больно была живуча, очень красиво получалось, что все российские гнусности приводят к появлению гениев и оказываются оправданы; но Герцен совершенно не понимал, кого вывозить. Ему годились все, в ком забилась гражданская совесть и завёлся протест; денег у него клянчили совершенно безнадёжные люди, и он давал! Пушкин обладал вкусом и даром различения — ничто так не вредит точности суждения, как недостаток различения, эту фразу из Бёрка он затвердил с юности. Всякая бездарь являлась и просила денег: на журнал, на театр, на чтение вслух богословской литературы, на детскую историю с ударением на восстания и смуты, на политическую партию! Боже мой, какая политическая партия?! И где, в Астрахани! Все они смотрели сквозь Пушкина, не узнавая его в упор: какое дело хочешь ты затевать с людьми, которые не узнают человека с бакенбардами? Положим, иногда в нём говорило оскорблённое тщеславие; но чаще он просто понимал, что перед ним — дурак! Дураков было сказочное, непредставимое количество. Герцен всех боялся оскорбить, был мягок, восторжен, во всём усматривал проявление растущего самосознания. Он и Огарёву не мог сказать, что стихи его плохи, и Пушкин сам в его присутствии начинал деликатничать: недурно… недурно… а всё-таки — не испытать ли вам себя в беллетризованной географии?! Огарёв понял и обиделся на всю жизнь.

«Колокол» вёлся из рук вон плохо. Хуже всего был его общий либеральный тон. Если что-то можно было изменить в России, то только сразу после Николая. Оторвавшаяся от жизни русская эмиграция, или переселенцы — как называли они себя, чтобы не так безнадёжно звучало, — предлагали либеральные реформы, пусть радикальные, но реформы. Им хотелось политической жизни. Один Пушкин понимал, что всякая политическая жизнь в России заканчивается террором, и если действовать — то действовать быстро, чтобы сокрушить всю систему и сломать её часовой механизм. В сорок восьмом во Франции у него почти получилось — теперь смерть деспота, вызвавшая облегчение даже у мини-деспотов по всей России, давала небывалый, великий шанс. Надо было ударить, и ударить сильно. Он решил показать Герцену класс.

«Дело вот в чём: к концу царствования Николая все люди, искренно и глубоко любящие Россию, пришли к убеждению, что только силою можно вырвать у царской власти человеческие права для народа, что только те права прочны, которые завоёваны, и что то, что даётся, то легко и отнимается, — писал он с давно позабытым азартом. — Николай умер, все обрадовались, и энергические мысли заменились сладостными надеждами, и поэтому теперь становится жаль Николая. Да я всегда думал, что он скорее довёл бы дело до конца; машина давно бы лопнула. Но Николай сам это понимал и предупредил неизбежную и грозную катастрофу. Война шла дурно, удар за ударом, поражение за поражением — глухой ропот поднимался из-под земли! Вы писали в первой „Полярной звезде“, что народ в эту войну шёл вместе с царём и потому царь будет зависеть от народа. Из этих слов видно только, что вы в вашем прекрасном далеко забыли, что такое русские газеты, и на слово поверили их возгласам о народном одушевлении за отечество. Правда, иногда случалось, что крепостные охотно шли в ополчение, не только потому, что они надеялись за это получить свободу. Но чтоб русский народ в эту войну заодно шёл с царём — нет. Я жил во время войны в глухой провинции, жил и таскался среди народа, и смело скажу вам вот что: когда англо-французы высадились в Крым, то народ ждал от них освобождения, крепостные — от помещичьей неволи, раскольники ждали от них свободы вероисповедания. Подумайте об этом расположении умов народа в конце царствования Николая, а вместе с тем о раздражении людей образованных, нагло на каждом шагу оскорбляемых николаевским деспотизмом, и мысль, что незабвенный мог бы не так спокойно кончить жизнь, не покажется вам мечтою. Да, как говорит какой-то поэт, счастье было так близко, так возможно, — он смеялся и бил в ладоши в этом месте: какой-то поэт! Можно ли яснее указать на авторство? Впрочем, каждая строчка этого мускулистого письма указывала на своего создателя, словно закатывала рукав, обнажая его клеймо. — Тогда люди прогресса из так называемых образованных сословий не разошлись бы с народом; а теперь это возможно, и вот почему: с начала царствования Александра Ⅱ немного распустили ошейник, туго натянутый Николаем, и мы чуть-чуть не подумали, что мы уже свободны, а после издания рескриптов все очутились в чаду, как будто дело было кончено, крестьяне свободны и с землёй; все заговорили об умеренности, об мирном прогрессе, забывши, что дело крестьян вручено помещикам, которые охулки не положат на руку свою. Крестьяне, которых помещики тиранят теперь с каким-то особенным ожесточением, готовы с отчаяния взяться за топоры, а либералы проповедуют в эту пору умеренность, исторический постепенный прогресс и кто их знает что ещё. Вы, смущённые голосами либералов-бар, вы после первых номеров „Колокола“ переменили тон. Вы заговорили благосклонно