Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

class="v">Селянин выстрелит — хлобысь! —

Иль скажет ей: иди ты на хуй!

Умелый русский зверолов

Издревле верит в силу слов.

ⅩⅩⅧ

Зачем шучу? А что ж мне, плакать?

Яриться? Боже сохрани!

Пускай de Staël разводит слякоть,

А я воспитан на Парни.

Татьяна, кажется, не знала,

Что изменилась очень мало,

А он — не стоек и не смел —

Гораздо лучше стать успел.

Вотще герои опасались

Угрюмой старости — куда!

Они и в юные года

Друг к другу пылко не бросались,

Но тут — читатель, сторонись! —

Внезапно бурно обнялись.

ⅩⅩⅨ

Так! романтизму отдал дань я,

Ведя их к этому броску.

Он обнял все её страданья,

А Таня — всю его тоску.

Как матерям внезапно внятен

Язык сыновних ран и вмятин —

Так ей в один вместился стих

Все тридцать лет его пустых;

И сразу он — куда там мужу! —

Сумел вобрать в единый вдох

Сибирский лёд, сибирский мох —

И эту стужу, стужу, стужу,

Чей хруст — хоть трижды пропотей —

Уже не выгнать из костей.

ⅩⅩⅩ

Притихло всё. Молчит прислуга,

Вокруг ни деток, ни родни…

Ужели вправду друг для друга

Когда-то созданы они?

Ужели автор знал им цену,

Создав такую мизансцену?

Ужель сквозь бездны тьмы и зла

Судьба их к этому несла?

И Таня, кажется, проснулась

В припадке счастья и стыда

От сна тяжёлого — когда

В его объятьях задохнулась,

А он в последних пять минут

Не помнил, как его зовут.

ⅩⅩⅪ

А дальше? Боже мой, что дальше?

Рождён ли тот титан пера,

Что описать бы мог без фальши

Вот это всё et cetera?

Шекспир бы мог — но у Шекспира

Иной напев, иная лира,

Сплошные принцы на уме,

А про любовь ни бе, ни ме.

Вольтер бы мог, фернейский циник,

Сутулый, ссохшийся на треть —

Он мог подобное воспеть,

Терзая свой увядший финик,

Но спит в могильной глубине,

И Дант уснул. Придётся мне.

ⅩⅩⅫ

…Под старость мы как будто сумма

Любых огрехов и прорех,

Всего Нарыма и Уржума,

Ошибок всех, ушибов всех.

Под старость сходится не пара,

Но два страданья, два кошмара,

Путей и странствий интеграл —

Как тщетно мне Карцов внушал.

Кто в этот тёмный час ужасный,

Горчайший, словно чифирок,

В тот час от трёх до четырёх

Не числил жизнь свою напрасной

В преддверье Божьего суда —

Тот зря родился, господа.

ⅩⅩⅩⅢ

Два горьких разочарованья,

Два зимних дерева нагих,

Два бесполезных дарованья —

Поди пойми ещё каких, —

Двух пиршеств высохшие крохи,

Две жертвы пасмурной эпохи —

А на Руси других эпох

Я не припомню, видит Бог, —

Два персонажа старой книги,

Герои блёклой старины,

Что до конца обречены

Влачить раскаянья вериги…

Но я в них вижу, без затей,

Двух заблудившихся детей.

ⅩⅩⅩⅣ

Слова пусты, сравненья сухи.

Сказать ли вам без громких фраз

На что похожа страсть старухи,

Для коей всё — в последний раз?

В изгойстве ссылки, в пытках быта

Их страсть давно была забыта —

Да много ль, верная жена,

Блаженства видела она?

Видал ли кто, как сад осенний

Дрожит под ветром октября?

То ропот дряхлого царя,

Тоска последних потрясений!

Промокшим ясеням сродни,

Одежды сбросили они.

ⅩⅩⅩⅤ

Ты так же сбрасываешь платье,

Как лес на зимнем рубеже:

Так сам хотел бы написать я,

Но кто-то, кажется, уже.

Но и в ночной осенней буре,

Как и в родной литературе,

Что под цензурой чуть жива, —

Свои особые права:

Восторг, отчаянье, отвага

И состраданья робкий глас —

Неприкасаемый запас!

Так иногда на дне оврага

Торчит цветок в траве сырой —

Никем не видимый герой.

ⅩⅩⅩⅥ

В младые годы очень быстро

Мгновенье страсти просвистит:

Порхнул порыв, блеснула искра —

Восторг, и сразу лёгкий стыд.

Конечно, юноша с годами

Привыкнет думать и о даме —

Но больше та пленяет нас,

Что кончит быстро… и не раз.

С годами, впрочем, в новой роли

Желал я крайности иной —

Чтоб дева робкая со мной

Делила «пламень поневоле»;

Но больше часа faire l’amour —

Ей-богу, это чересчур.

ⅩⅩⅩⅦ

Любил Онегин это дело,

Бывал старателен и смел,

Пока ему не надоело;

Но тут он вспомнил, что умел.

Нужна особая настройка:

Всё продолжалось ровно столько,

Чтоб оба вспомнили они

Навек утраченные дни.

Он без усилья, без насилья

Всего, чем грех бывает мил,

Достиг и с нею разделил;

Не так ли, впрочем, и Россия?

В момент прощального «курлы»

Мы ей особенно милы.