Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

Думаю, сказанное вам ясно, — сказал Немец, — и дополнительных разъяснений не потребуется.

Жалует царь, да не жалует псарь; всегда у него так было. Но что позволено царю, не позволено цензору от иностранных дел.

— Отчего же, — сказал Пушкин кротко, — кое-что я вам должен разъяснить. Вы должны иметь в виду, милостивый государь, что я человек в некотором смысле покойный, но это не значит, что не могу быть всецело к вашим услугам. И потому хочу сказать вам с полной серьёзностью: жизнь — родине, честь — никому. Я готов служить отечеству кем угодно, но не доносчиком и не собирателем сплетен. И для меня большое счастье сообщить вам, какое облегчение, милостивый государь, я испытаю, избавившись от ваших денежных вспомоществований и вашей пейзажной лирики. Вы не можете вообразить, милостивый государь, как невыносимо сочетание государственной службы, особенно цензурной или фискальной, с пейзажной лирикой; как наивно намерение завоевать Европу безудержной лестью своему властителю; как смешны вы были и будете своими попытками соблазнить Париж единомыслием, единообразием, веротерпимостью! Вы представить не можете, милостивый государь, как смешны всем разговоры о веротерпимости и единстве под общим гнётом, который в самом деле сплотил до полного братства всех наличных граждан России и всяк сущий в ней язык. Все герои и подонки, вся святость и дрянь обнялись под копытом державного коня, нигде в мире более не видано подобной симфонии, и разумеется, оправдывать её можно только лирикой в вашем вкусе. Окажите милость русской поэзии, если она для вас не пустой звук, не пишите больше пейзажного, пишите гимны! У вас истинный талант к апологии рабского состояния, к одам параличу, которым вы и кончите, уверяю вас, ибо к кому-кому, а к поэтам небеса справедливы.

Словно подтверждая его слова, сверкнуло и грохнуло за окном. Немец пошатнулся и сел в кресло. Из него словно вынули позвоночник и выкачали воздух.

— Уходите, ради бога, — сказал Немец. — Прошу вас, прошу. Я виноват, да. Но уходите.

Это было совсем не в его духе, Пушкин даже пожалел его, как всегда, когда ожидал сопротивления, а наткнулся на слабость.

— Я понимаю, что дождь, — лепетал Немец, слабым движением руки указывая ему на окно. — Но уходите сейчас, уходите, я могу не выдержать… Там уже не так льёт. Прощайте.

Он был раздавлен, убит. Пушкин, как всегда, не рассчитал. Получилось, как с Варшавой, но Варшаву он ударил не по самому больному. На улице он испытал полузабытое облегчение, словно помолодел на двадцать лет. Чувство изгнания со службы успело подзабыться. Об этом следовало написать, просилась элегия. Всё же он чувствовал себя несколько виноватым. Оттоптался на псаре, сказав всё, чего не мог высказать царю: так после Грозного отыгрывались на Годунове, на Гришке — рабство, подлость, в сущности. Но, вспомнив бледного Немца, улыбнулся. А не нравится тебе — давай, вызови. Давно я не дрался, интересно, менее ли уязвим делаешься после смерти. Вот и попробовал бы. Но он знал, что по странному свойству его личности, носящей, может быть, слишком яркий отпечаток божественного прикосновения, рука на него не поднималась; это уж вовсе надо было ничего не понимать, потому и свалили на француза.

Много, о много мы делаем того, что несовместимо со званием пророка! Пахло изумительно, и в арке пережидала дождь цветочница-подросток с большими трагическими глазами. Она улыбнулась ему испуганно. Взять такую домой, воспитать, вылепить второго себя… И тогда она бросит тебя, перешагнёт, как всегда перешагивал ты. Неплохой сюжет для пьесы, подумал он, новая Галатея: она ожила, а он окаменел. Всё в дело, всё в дело. И девочка подмигнула ему трагическим глазом, словно одобрила замысел.

До паралича немцу оставалось ровно двадцать пять лет. Впрочем, суждена им была ещё одна короткая встреча.

3

Глава девятая

Ⅰ

Друзья Евгения и Тани!

Я думал — всё. Но был неправ.

В моём заветнейшем романе

Сначала было девять глав.

Татьяна выкинула штуку,

И сердце девичье, и руку

Отдав герою… но увы,

Герой на берегах Невы

Вовлёкся в заговор — о горе! —

В цепях отправился в острог,

Отговорить жену не смог,

И та последовала вскоре

За ним, по дебрям и лесам.

Я мог последовать и сам —

Ⅱ

Но был прощён, потом приближен,

Потом доверье потерял,

Но оставался неподвижен,

Хотя и съездил за Урал.

Роман остался без финала.

Россия это понимала.

Теперь я место поменял.

Пришла пора писать финал.

Я упражняться в прежнем стиле

Считал напрасной тратой сил —

Но хлад Отчизну отпустил,

И заговорщиков простили;

Сюжет задвигался, потёк —

И я вошёл в его поток.

Ⅲ

Онегин стал за эти годы…

Но, впрочем, что такое «стал»?

Он то, что был: заложник моды

И книг, которые листал;

В двадцатых модны байрониты.

Чего в душе ни хорони ты,

Но даже давность этих дней

Не в силах сделать их умней.

Потом — была такая мода —

Как тот поклонник крайних мер,

От инфантерии Вольтер,

Он стал защитником народа,

Носил гражданский стиль и слог —

Но влиться в заговор не смог.

Ⅳ

Он не был dur, как муж Татьяны.

Скорее il n’est pas très chaud.

Здесь редко водятся смутьяны,

И это очень хорошо.

При грома польского раскатах

Стал государственник в тридцатых…

Я не сужу тебя, mon chou.

Не о себе ли я пишу?

Увы, хоть я не данник моды,

Мы все — поэт, гусар, деспот,

Столичный светоч, сельский скот —

Прошли одни и те же воды;

Как на салфетке след еды,

На нас остались их следы!

Ⅴ

Он понял: жизнь прошла, как морок.

Chimère, сказал бы грамотей.

Женился он — уже под сорок —

И стал отцом двоих детей.

Жена была неглупой, кроткой

Провинциальною красоткой,

С приданым, тактом и умом.

Замкнулся он в себе самом,

Подобно всякому герою,

Что выпал из своих времён.

Ни в чём не подлинный, vraiment,

Он знал отчаянье порою:

Его бессмысленный запас

Есть остров подлинности в нас.

Ⅵ