Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

поэта недурного, но по-жидовски едкого и по-немецки здравомысленного; избавься он от сих двух соблазнов, то есть сбрось оковы крови — и какой чистый дух засиял бы в иных его коротких стихотворениях! Сумел же, например, он сам сделать над собой такое, хоть и умолчим, какой ценой.

Откуда Пушкин знал о стихотворениях Немца? Полноте, есть ли на свете русскопишущий поэт, способный удержаться от соблазна почитать свои сочинения Пушкину. Если б французы знали его в лицо, если б знающие способны были на миг допустить, что перед ними чудесно спасшийся Пушкин, а не «просто похож», — у него отбою не было бы от пишущих соотечественников; но достоверно о нём знал один Немец, и забавно было видеть, как он выводит на стихи любой политический или денежный разговор. Начинал он всегда с указаний, с ласкового журчащего журенья (не было случая, чтобы Пушкина не нашлось за что пожурить), с разбора отчёта и пожеланий по отчёту новому. Не худо было бы поговорить с такой-то восходящей звездой журналистики или завести знакомство с такой-то актрисой, в чьём салоне бывают все либеральные твари, левацкая шваль и тому подобные прогрессивные негодяи. Потом он заговаривал о русских делах, передавал приветы от детей или их новые карточки, которые Дагер сделал самым простым и скучным делом. Пушкин не хотел сниматься, ибо искренне подозревал, что новое изобретение выявит в нём что-то такое, тайное, запретное, о чём он не хотел бы знать ни в коем случае. Почём вы знаете, сказал он однажды Немцу, вдруг он видит вас насквозь? Немец тайно содрогнулся и перевёл разговор.

Так вот, после здоровья и детей он показывал журнал, где помещены были его политические статьи на французском или поэтические прокламации на русском. Прокламации не представляли вовсе никакого интереса, Пушкин не всегда успевал раздавить зевок, но тут Немец читал ему вслух что-нибудь заветное. Его нимало не смущало нарушение субординации, напротив — он полагал со своей стороны даже смиренным, что, превосходя Пушкина во всех отношениях, спрашивает иногда его мнения о своих тайнах. Читал он, например, такое: «Как дымный столп светлеет в вышине! Как тень внизу скользит неуловима!.. „Вот наша жизнь, — промолвила ты мне, — не светлый дым, блестящий при луне, а эта тень, бегущая от дыма…“» Всё та же бренность, всё та же Эмильхен, которой приспичило поделиться соображением при виде очередной руины. И ведь неплохо же сказано — как дымный столп светлеет в вышине! Ему нарисовалось что-то крымское, и неразлучно пришла мысль, что никогда, никогда ему больше не побывать в Крыму, а остальное всё было не то, — но дальше, дальше! Снова эта послеобеденная печаль сытого человека, который, никогда не зная ни в чём недостатка, никогда ни от чего не терпя, имеет шанс задуматься о прочем, то есть о коренной несправедливости природы. Это была именно мысль по природе послеобеденная, лёгкая печаль о том, что не можешь больше ничего съесть и вообще, может быть, умрёшь. Вот только что был прекрасный обед, и съеден, нет его! Что же наша жизнь, как не тень, бегущая от дыма? Не стихи бесили Пушкина, в них не было ничего такого, чтобы бесить; бесили их сочетание с должностью и обликом и непобедимая зависимость от этого пухлого мрамора, от лица, которое владельцу его виделось не иначе как в лавровом венке. Он и портрет свой заказал в венке, слава Богу, что не в тоге. Он потому и печатался скупо, что хотел посмертной, римской славы, в которой, на диво, не сомневался; Пушкин сомневался, а он — нет.

В сорок четвёртом году Немец что-то сделал. Он сделал что-то такое, за что выгоняли из дипломатии, но он помчался лично к Бенкендорфу, изложил ему план устроения такой зарубежной кампании, чтобы России все позавидовали и оценили дальновидность императора; императору очень понравилось. Его давно смущало, что России давно как-то не завидуют и вообще смотрят на неё как на Америку, которую открыли, но всё никак не могут цивилизовать, — а тут, гляди-ка, она сама себя цивилизовала так, что может указать пути всему остальному миру. Вас с вашей демократией трясёт в вечной лихорадке, а мы под неизменным отеческим правлением достигли уже звёзд и скоро возлетим выше. Его держали в Петербурге, при Нессельроде, — но курировать российскую славу за границей назначили. Он отвечал теперь не за один Париж, но и за возлюбленную Германию, и за провинциальную Италию, и за дремлющую Азию, и за Североамериканские Штаты, подумывающие, не пойти ли нашим путём; он редко теперь выезжал за пределы, но раз в году, непременно осенью, посещал Европу, в которой жила именно та, из-за которой он сделал что-то, что-то малопонятное и единственное не совсем благоразумное в своей расчерченной жизни. Пушкин не входил в детали, но в одном из салонов ему темно намекнули, что это была чужая жена. Это было забыто или как минимум прощено, и Немец был теперь третье лицо в министерстве, — вторым сделался Горчаков, кого и рассматривали как преемника Кисельвроде. Немцу собирались дать тайного — удивительно, как в Париже хорошо знали о намерениях русского двора, а с другой стороны — что ещё было обсуждать, не грушевидного же короля? Посещая Европу, Немец вызывал и Пушкина, отчётов более не требовал (они передавались теперь тому самому секретарю посольства, а тот вряд ли даже прочитывал их), но читал стихи, неизменно напоминая: помните, как задушевно мы с вами беседовали когда-то… В сорок седьмом Пушкину неожиданно выписали премию — надо быть, к десятилетию службы; а в сорок восьмом грянул гром, и Немец прибыл в совсем другом настроении.

Он прислал за Пушкиным собственный экипаж и принял его в особняке русского консульства (а не на скромной квартире, где, бывало, встречались они прежде). Седые брови Немца, вдруг резко постаревшего, хмурились сердито. Он желал быть грозен, но был скорее мрачен. Его величество, заметил он хмуро, до крайности недоволен вами. Он пожевал губами. Да, до крайности. Странно, заметил Пушкин, ещё год назад… Вы могли бы заметить, что изменилось за год, запальчиво сказал Немец. Вся ваша работа, все ваши разговоры, все эти попытки склонить к благоразумию… Всем, до кого мог дотянуться, сказал Пушкин, я неустанно напоминал, что быстрейшие изменения суть медленные, а радикальнейшие происходят консервативнейшими путями. Я говорил, что насильственные попытки нравственных изменений невозможны, а французский бунт во многих отношениях хуже русского. Вы говорили не с теми и не о том! — почти взвизгнул Немец. Вы должны были указывать на Россию как на пример идеального решения внутренних вопросов, на государя — как на высший образец правителя, на совершенное согласие в России двунадесяти народностей, множества религий, всех взглядов и мнений! Мы можем ли найти в Европе более живой, более органичный пример совершенной гармонии? Вы прекрасно знаете, отвечал Пушкин с холодным бешенством, что любой человек, заведший подобный разговор, будет немедленно воспринят в Европе как русский агент, потому что подобные разговоры во всём мире ведут только русские агенты! И что же, отвечал Немец, не сбавляя напора, и что же такого — что постыдного в том, чтобы казаться русским агентом? Русский агент имеет ход непосредственно к монарху, а русский монарх есть, вне всякого сомнения, самый могущественный человек в Европе! Чтобы не сказать более! Хотя куда уже было более? Но вы теперь, сказал Немец после многозначительной паузы, вы будете