Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

и Европа; они взаимно уничтожатся, и вот тогда придём мы. Но надо быть готовыми, да, надо быть готовыми — должны быть готовы учения, книги, боевые песни нашего полка. Я написал ещё не всё, что могу, и не всё передал. В России есть один мудрец, который должен дозреть, — ему я передам свои знания, когда сочту нас обоих достойными встречи. Возможно, ближе к ста годам я почувствую, что медлить больше нельзя.

И летом 1910 года железный старик стал слабеть. Он отправил сына с письмом в Тульскую губернию, и Гурджиев поехал.

— Боюсь, меня не пустят к нему, — сказал он отцу за прощальной кумысной церемонией.

— Ему довольно будет одного взгляда на тебя, — сказал отец с хитрой улыбкой. — В крайнем случае скажешь, что пришёл с письмом от Хаджи-Мурата, с Чёрной речки.

Но ничего говорить не понадобилось. Хозяин имения в свои восемьдесят с лишним был по-прежнему зорок.

— Я ждал вас, — сказал он неожиданно густым, сильным голосом. — Да, вот бывает, что и герои к автору приходят в гости…

Письмо было написано на иврите, чтобы в случае перехвата не прочли; Толстой изучал иврит после семидесяти, чтобы, как он говорил, разогнать густеющую кровь. Он ставил себе всё более сложные, однако и всё более азартные задачи: старость требует усиленного сопротивления, тут, чтобы оставаться на месте, надо бежать очень быстро. В письме говорилось, что времени осталось мало; во-первых, он может кое-что полезное рассказать для повести, во-вторых, пора подумать о Шамбале. Лучшее место для неё, конечно, не Индия, но Грузия. Лучшее, что они, два старика, могут ещё сделать для будущего, — так это основать монастырь («Не думаешь же ты, mon ami, — добавлял дервиш по-французски, — что толк может выйти из твоей коммуны? А пахать преотлично можно и в Кутаиси»).

— Что же, — сказал граф, глаза которого засветились хитростью и энергией. — Вы тут попейте пока чаю, а мы с доктором соберёмся.

Он прищурился и ещё раз вгляделся в лицо Гурджиева.

— Как похож! — сказал он удовлетворённо. — Вот говорят, дети не должны быть похожи на нас. А я бы всё отдал, даже художественный талант, чтобы дети хоть немного продолжали меня.

— Вы сами будете продолжать, — сказал Гурджиев, как бы смущаясь, что приходится объяснять такие простые вещи такому известному гуру.

— Ах, оставьте, — сказал Толстой и махнул рукой. — Друг с другом-то можно не лукавить. Мы прекрасно знаем, что там ничего нет.

— Вот в это «там» я вас и приглашаю, — кивнул Гурджиев. — Отец прав, вам самое время с ним повидаться. Он всегда держит обещания — помните, у Метревели?

Толстой усмехнулся.

— Помню ли я Метревели! Он, кстати, обещал мне сказать всю правду о женщинах. Боюсь только, поздно.

— Никогда не поздно, — сказал Гурджиев и, наклонясь к большому старческому уху Толстого, сказал нечто такое, от чего тот покраснел и расхохотался.

— Но больше, — сказал он, отсмеявшись, — никому не говорите.

8

Разумеется, версия про семейный скандал, тайно выкраденный дневник, ревность Софьи Андреевны к Черткову — совершенный вздор. То есть она не вздор в том смысле, что Софья Андреевна действительно ревновала, Чертков действительно вёл себя в семье кумира с грацией бегемота в посудной лавке, а дневники в этой семье воровали друг у друга все, это была любимая толстовская забава.

Но большой писатель и один из умнейших людей в Туле — говорим скромно «в Туле», потому что земля русская в целом чрезвычайно богата умными людьми, — никогда не ушёл бы из дома из-за такой ерунды, которая вдобавок продолжалась, почти не меняясь, в последние двадцать лет их брака. Гармоничный, физически полноценный союз всегда заканчивается цепью скандалов и взаимных непониманий. Бывает такая степень телесной близости и взаимопонимания, которых нечем заменить, и тогда в качестве предлога для ссоры сгодится хоть погода, хоть отсутствие аппетита, хотя бы и такой неуклюжий повод, как Чертков.

А вот на приглашение Лермонтова — точнее, приказ — уже нельзя было не откликнуться. Лермонтов был старше по возрасту, да и по званию. Он говорил как власть имеющий, без этих шуточек, которые Толстой и сам высоко ценил, но в собственном творчестве избегал. Времени действительно мало, говорить надо о важном.

План у них был разработан прекрасно, с множеством литературных реминисценций: странствие — реализация давней мечты, как бы постановка «Отца Сергия». Он всегда мечтал уйти, но ждал сигнала: чуткие люди ничего не делают без сошедшегося пасьянса или сбывшегося гадания на девяти, например, стопках старых расшлёпанных карт. Толстой ожидал чего-то такого и потому бесконечно раскладывал пасьянсы, и всё чаще они сходились. А тут целый вестник, усач! Как же не пойти?

…Он решил запутать всех на станции. Выходило предсказательно, в полном соответствии с «Анной» — предсказал гибель на железной дороге и сам умер на железной дороге; роман был точно выстроен вокруг системы лейтмотивов, чего никто почти не понимал, а Достоевский, кажется, и не читал вовсе. Теперь время было подтвердить, что все русские беды от лейтмотива, повтора, от русской судьбы, вечно пересекающей судьбы героев; есть железный круг предначертания, по нему ходит поезд, под этот поезд обязательно попадёшь, если живёшь по расписанию, а не по внутреннему правилу. Это был могучий символ, из лучших у него. Разумеется, жене заранее ничего говорить нельзя, он напишет ей с первой станции. За себя решено было оставить Душана, на похороны звать только близких, чтобы никто не смел заподозрить подмены; и это тоже была отсылка — так уходил Феодор Кузмич, о котором он начал вещь и кончить собирался на Кавказе. Рукопись «Хаджи-Мурата» он взял с собой, чтобы поправить и дописать в присутствии героя. Этим и объясняется решение тащить с собой в сундучке законченную вещь. Пока был жив Хаджи-Мурат, он не считал её законченною.

Всё сошло как нельзя лучше: вся Россия, казалось, только и ждала его ухода, окончательно подтверждающего, до какой степени всё зашло не туда. Со слезами умиления и сострадания смотрел он на толпу журналистов, сопровождавшую его одинокое странствие. Но на старичка в ватной телогрейке и сопровождавшего его плечистого усача с сундучком никто не смотрел. Толстой хотел сказать, что вот так же незримо душа отлетает, пока все провожают тело, — но Гурджиев не понял бы. Он был хоть и умный человек, но догматик, и считал, что тело бывает плотное, то есть физическое, бывает умственное, а бывает эфирное, и потому аналогия не полна. Толстой не стал его разубеждать, тем более что это был вопрос терминологии, а терминология сейчас значения не имела.

— Между прочим, — задал ему Гурджиев давно мучивший его вопрос, который изобличал одновременно и дилетанта, и человека понятливого. — Вы проповедуете пацифизм, а герои ваши всё больше воины вроде отца и уж по крайней мере никак не эти, как вы их называете, непротивленцы. Нет ли здесь противоречия, или, как всякое противоречие, это скрывает некий синтез, о котором я пока не догадываюсь?

Толстой некоторое время похмыкал.

— Мне нравятся совершенные пацифисты и совершенные воины, — сказал он, пропуская в своей манере бороду между узловатыми пальцами. — Пацифистом и воином определённого класса движет совершенство; в этом смысле мне была бы интересна и совершенная…

И он употребил соленое мужицкое слово.

— А, — сказал