Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

сорока оказалось нетрудно. Пушкину понравилось про Цицерона, он уловил там нечто своё — но это своё было теперь, как деталь, вставлено в ту же ужасную картину, на которой два изгнанника из рая брели по ледяной пустыне, прикрываясь ветошью, и брести так им предстояло долго, может быть, всегда — пока не простят, а прощать не собираются. Автор был молод, а вместе с тем выглядел и чувствовал себя старше Пушкина. Теперь, как выяснилось, он был старше уже и по званию. Это было первое взаимное представление с куратором, связным, будущим, так сказать, ангелом-хранителем, в котором, как ни вглядывайся, не проступало ничего ангельского, и пухлость его была не ангельская, а скорее демоническая. Он был разочарован и презирал людей, эта мода никуда не девалась. Пушкин всё про него понял очень быстро, но почему же было не напечатать? Любопытно бы теперь проверить прочих авторов — не все ли они были подосланы.

Немец оказался таким же холодным куратором, каким показался поэтом. Блажен, кто посетил Париж в его минуты роковые. Надо было постоянно изъявлять благодарность. Это бы тьфу, но куратор как истинный немец ввёл отчёты. Раз в три месяца Пушкину вручалась сумма, которая поначалу сильно выручала, но скоро появились литературные доходы, и вручение превратилось в подобие поводка, за который его раз в три месяца деликатно подёргивали. В первом отчёте Пушкин думал надерзить, как в своё время с саранчой, и отделался подробным рассказом о том, как потратил деньги: где ел устриц, где — малиновое бланманже, где английский стейк, вошедший в моду. Немец деликатно, однако очень холодно напомнил ему, что отчитываться обо всём съеденном не обязательно — вполне довольно писать о тех встречах, на которые ему, собственно, и выдавалось.

Пушкин искренне полагал, что слова государя о влиянии на мнения были формой вежливого прощания. Но оказалось — его в самом деле послали сюда заводить разговоры о России, наводить на выигрышные темы и формировать мнения об успехах. Попутно надлежало с помощью тонкой полемики ввести в парижское общество элемент здорового консерватизма. Поначалу Пушкин как будто имел основание думать, что его, как Гуана, удаляют любя. Теперь он сознавал в полной мере, что Николай прицелился по двум зайцам, и зайцы сами виноваты — незачем бегать вместе. Первая мишень была — убрать Пушкина из империи на безопасное расстояние; вторая — превратить его в агента. На русское общество он влиял нежелательно и напоминал о либеральных заблуждениях юности; на французское мог повлиять антилиберально, отговаривая от потрясений.

Тут выяснилось, что Пушкин терпеть не мог политики, или по крайней мере того, что понимало под нею Министерство иностранных дел. Он думал, что политика — те тончайшие движения воздуха, которые сам он угадывал профессионально и безошибочно; ведь ясно, что всё решается не в земных, а в небесных высших сферах, и оттуда к нам долетают внезапная радость, внезапная печаль… Оказалось, что политика — это кто что кому сказал, что пообещал и сколько за это попросил. Это было смертельно скучно. Самым печальным оказалось то, что он и во Франции не на свободе: отчитываться за каждый шаг, предупреждать обо всех перемещениях, докладывать о чужих мнениях. Положим, выдумывать мнения была не штука, но Немец немедленно поймал его на небрежности. «Он точно вам это говорил? Вы ни с кем не путаете? Дело в том, что он так называемый правый республиканец и сказать такое мог разве для провокации, и тогда надо присмотреться…» Да Боже мой! Он вовсе ничего мне не говорил, с какой стати мне общаться с этим скучнейшим типом! Но приходилось: да, возможно, я несколько перепутал… меня обмануло сходство… Помилуйте, какое сходство у Гизо с Тьером?! Да век бы их всех не видеть! Но о русском чиновничестве он мог презрительно сказать: как, ещё мне различать и этих? Да они в историю войдут лишь тем, что я прошёл мимо! Про французов так сказать было нельзя. Они входили в историю самостоятельно. В конце концов пришлось научиться их различать.

Несколько раз Пушкин в разговорах пробовал им пояснить — жестом, миганьем, — что говорит не просто так и не от себя. Но скоро приметил, что секретарь посольства что-то очень уж часто его сопровождает в прогулках и визитах и слишком внимательно слушает разговор. И главное: нельзя было сделать скандал и заявить, что агентом Пушкин не будет и у Царя Небесного! В России это была бы независимость и невинная фронда, а здесь, за границей, в Париже это была бы уже измена родине. Здесь всё вообще учетверялось, как учетверяется боль от любых травм и царапин при серьёзной болезни. Временами Пушкин уже и хотел изменить родине раз и навсегда, но не был готов. Поводок подёргивался. К сорок восьмому году напряжение возросло невыносимо.

Что, собственно, такого случилось в сорок восьмом? Ничего; ничего сверх того, что происходило в сорок седьмом и ещё раньше, но, видимо, народу иногда надоедает. То есть бывает, оказывается, такой народ, которому что-то может надоесть; это было для Пушкина открытие масштаба «Годунова», и из этого надо было делать отдельную трагедию, если бы удалось вернуть уважение к себе и сбросить ошейник. Нельзя писать из положения агента. Он был другим агентом, состоял под защитой тех сил, которые определяют цвет неба, а не флага. Пора было дать это понять, но всё не находилось решительного повода, и пока он отделывался спорами относительно природы разворачивающегося вокруг; но сомневаться уже было нельзя: что-то набухает, шумит, грозит великим обновлением и пахнет свежестью.

2

Но вот что любопытно. Во всё это время, неутомимо ограждая Россию от новых европейских веяний, направляя агентов (а Пушкин явно был у него не единственный агент) и скорбя о крахе великой Европы крестоносцев — понятное дело, ведь великим может быть только то, что заливает Иерусалим кровью по стремена, — он продолжал писать свою пейзажную лирику. Как весел грохот летних бурь, когда, взметая прах летучий, гроза, нахлынувшая тучей, смутит небесную лазурь и опрометчиво-безумно вдруг на дубраву набежит, и вся дубрава задрожит широколиственно и шумно!.. Оставалась смутная надежда, что это он про революцию. Метафора, параллель, всё такое. Но нет, это он про летнюю грозу — конечно, дубрава где-нибудь в Европе, но стихи без всякого второго дна. Натурфилософия, как называл это, кажется, Шеллинг, а впрочем, какая разница! Пантеизм. В природе ищем Бога, потому что в себе не видим ни единого признака. И вот, запретив очередную книгу и отправив новую порцию доносов — на французских и британских публицистов, на судьбу которых он, благодарение Богу, не имел никакого влияния, — он шёл писать о розочке и козочке. Любовная лирика его строилась по тем же примерно лекалам — с объектом своей идеальной любви бродил он по идеальным руинам, среди разнообразного плюща, и там, поставив зефирную ножку на ближайший камень, она изрекала что-нибудь такое: Ach, разве чувствовали бы мы жизнь, если бы не бренность вокруг! Или: вот растёт цветочек, укоренившийся глубоко в трещине старого памятника; не так ли и мы? И зовут её, конечно, Эмильхен; Пушкин знал от самого Немца, что жена его была немка. Зато сам он был чистокровнейший русак, сам именовал себя так, и трудно было придумать ему более неподходящее самоназвание, чем это слово, скорее приличное зайцу. Но думал он о Германии, жил Германией, знал Гейне —