Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

Это был залп, громовой раскат. Пушкин с неудовольствием заметил, как всё его существо словно освежил ветер после долгой жары — каковая и стояла в Париже в июле сорок восьмого года: неужели домой? Он думал, что совершенно избавился от низкопробного, рабского чувства ностальгии; но одна мысль увидеть всех… пройтись по Невскому или вдоль Сороти… По Москве он не скучал, а вот Петербурга искал везде — в Амстердаме, в Венеции; и всюду было видно, что Петербург был задуман как отражение, возведён по следам — а получился лучше, потому что нигде больше самый болотистый воздух и золотые гнилостные закаты над топями не соответствует так дворцам, мостам и статуям; нигде более так не подчёркнут контраст природного и умозрительного, нигде не поставлен так остро вопрос между гранитом и болотом… И секундное ожидание немыслимого позволения вернуться хоть на день потрясло всё его существо; но то, что он услышал, было более потрясающим.

— Отнюдь, — сказал Немец и поджал губы.

— Его величество едет сюда? — предположил Пушкин.

— Его величество переговорит с вами по дальногласу, — сообщил Немец.

Шарлатанство, разочарованно подумал Пушкин; однако далеко же там зашло мракобесие… Сам он слишком серьёзно веровал, чтобы цепляться за трюки. Бог являл себя ему, когда он сочинял, а не ясновидцам, когда они бредили.

— Пройдём в переговорную, — сказал Немец и пропустил Пушкина впереди себя в узкую комнату без окон, освещаемую двумя толстыми свечами. На столе стоял странный аппарат — никак иначе этот ящик со стеклянным квадратом на передней панели назвать было нельзя; от него тянулись две проволоки к длинной железке, упиравшейся в потолок и выходившей, видимо, на крышу. Ему вспомнились опыты Карцова и смерть злосчастного Рихмана, описанная в письме Ломоносова к Шувалову: «Что к вам пишу, за чудо почитайте, для того что мёртвые не пишут… Мне крикнули, что шти простынут, я пошёл и едва сел за кушанье, как человек Рихмана вбежал с криком „Профессора громом зашибло!“».

— Что это? — спросил Пушкин с простодушным любопытством.

— Это то, о чём вы никому говорить не должны, и если бы не крайняя потребность, то и вам бы знать не следовало. Оцените оказанную вам доверенность, — сказал Немец. — Впрочем, вам всё равно вряд ли поверили бы.

— Это, видно, какая-то местная диковина, — протянул Пушкин разочарованно.

— Местные диковины такого рода появятся не ранее как лет через пятьдесят, — проговорил Немец, что-то крутя и подстраивая на панели. Она засветилась вдруг мягким и таинственным светом, словно питалась от атмосферного электричества. Для нагнетания ужаса тяжело прокатился по крыше гром. Гроза, видимо, должна была разразиться одновременно над Парижем и над пушкинской головой. — Ломоносов многое оставил правительству, и если б мы захотели этим поделиться с Европой, представление мира о российской науке давно обогнало бы славу Германии. Но нам дороже первенство по части секретных способов связи, и пусть они лучше славят своего Дагера. Так что there are more things in heaven and earth, Horatio, than are dreamt of in your philosophy, — он любил ввернуть из Шекспира, которого Пушкин знал теперь получше, нежели Байрона.

Он щёлкнул большим рычажком — видимо, переключателем. Корпус аппарата был деревянный, рычажки металлические, а передняя панель стеклянная, но несколько ручек и передняя пластина с нанесёнными на неё названиями европейских столиц были изготовлены из странного материала, не похожего на металл и стекло, твёрдого, гладкого и даже на вид лёгкого. Пушкин хотел его потрогать и был уверен, что материал окажется уютно тёплым, словно нагретым грозовой энергией, но боялся проявлять интерес к секретной вещи.

Стекло засветилось странным серо-голубоватым светом, и Пушкин явственно увидел перед собой сильно постаревшего, несколько отёчного Николая, стоявшего спиной к зрителю. Послышался сигнал, похожий на звон разбитого стекла, и Николай обернулся к Пушкину. Он приблизил лицо к таинственному средству таинственной связи.

— Вижу, вижу, — сказал он ласково, но в этой ласке рокотали дальние громы. — Прекрасная связь. Видишь, Пушкин, каковы бывают истинные чудеса природы? Поседели, поредели, — процитировал он, — никому годы не в радость. Что, Пушкин, для того ли я посылал тебя во Францию, чтобы там совершилась революция?

Тут был какой-то трюк, сейчас цирковое искусство дошло до фантастических высот, удавалось вызывать даже умерших, делались целые сеансы, Пушкин о таком слыхивал, но всерьёз не принимал. Связи с Петербургом во французском особняке быть не могло, Пушкин слишком уважал науку, чтобы поверить в такие фокусы.

— Ваше величество, — спросил Пушкин севшим от волнения голосом, — я готов дать полный ответ, но хотел бы понять для начала, как это работает.

Николай усмехнулся.

— Все хотели бы понять, как это работает. Знаешь, как говорил Ломоносов, показывая дальноглас бабушке, — наука в наши дни может объяснить то, чего не может представить. Скажу тебе, Пушкин, Ломоносов успел придумать много такого, что ещё не время показывать. Это всё мировой эфир. Ты же должен знать, сам говорил, что всё есть эфир, что он колеблется… Ночной зефир струит эфир. Кто сказал? Ну то-то. Ты, Пушкин, можешь теперь видеть, что, если мне потребуется узнать в одно мгновение, где ты и что поделываешь, я даже и без твоего ведома проникну сквозь любые стены. Конечно, это не так дёшево и не на всякий день. Но сегодня у нас с тобою есть повод. Сегодня я тебе объявляю, что ты лишаешься жалованья, потому что дороговато выходит для государства оплачивать французские беспорядки.

— Вы не могли бы сделать мне лучшего подарка, государь, — сказал Пушкин, надеясь самой сердечной из своих улыбок смягчить императора. — Я много раз убеждался в вашей доброте, но сейчас могу сам содержать себя и даже высылать семейству.

Этого, вероятно, говорить не следовало. Следовало умолять. Независимость любого подданного оскорбляла государство и государя. Пушкину пришлось выслушать вопрос, не собирается ли он заодно отказаться и от подданства (он не собирался и не видел связи), не возомнил ли он уже, что свободен от гражданского долга (он не возомнил), и помнит ли он, что судьба его наследия и наследников по-прежнему зависит от его поведения (на что он сказал строго и скромно, что наследники в полной воле его величества, но наследие не принадлежит уже ни Пушкину, ни семье, а одной истории, если она соблаговолит и т. д.). Он всегда умел отвечать, как следовало. Николай, кажется, уже раскаивался, что попрекал его куском, и под конец сменил гнев на милость — возможно, таково было действие эфира: «Я помню, Пушкин, помню, что ты никогда ничего не просил. Но всё-таки ты мог бы употребить… ты мог бы лучше распорядиться своим талантом, и ты знаешь, что я никогда не пожалел бы средств… но теперь, конечно, эта задача с тебя снята, мы поручим её агентам более опытным и, рискну сказать, более талантливым. О семье можешь не беспокоиться, и, разумеется, в случае нужды обращайся по команде. Adieu!» Экран затрещал и померк. Они вышли в залу консульства, по окнам хлестал ливень, резко стемнело, и два раза, как бы не выговорившись и возвращаясь, пророкотал гром.

—