Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

сопровождавшейся только крепким чаем и очень хорошим сациви, граф с юношеским восторгом сказал ему: все писатели, а мы с вами не писатели, мы — другое. Но не кавалеристы же? — спросил Хаджи-Мурат со снисходительной усмешкой. Нет, и не то… Мы лазутчики, а в будущем перебежчики. В будущем на того, кто не перебежчик, вообще будут смотреть как на дурака, ребёнка! Что же, сказал Хаджи-Мурат, вы взрослеете; мне предсказали долгую жизнь, меня охраняет моя несчастливая звезда, так что я дождусь вас, когда вы соберётесь перебегать. Я не скоро решусь на это, отвечал молодой граф, я вообще тяжёл. Уверяю вас, сказал Мишель, скоро решение примут за вас.

Однако этого решения пришлось ждать без малого шестьдесят лет.

Сам же Мишель понял одну нехитрую мудрость: тот, кто по ностальгическим соображениям задумает вернуться, будет прежде всего разочарован. Всё хорошее изменится необратимо; всё плохое сохранится в полной неизменности. Как посмотришь на Шамиля — так и с души воротит, а как посмотришь на русских — так и потянет к Шамилю; конец света — это когда у приличного человека нет ни одного дела, к которому бы приложить руки, а вокруг ни одного стана, к которому с открытым сердцем стоило бы примкнуть.

6

Весной, когда ждать особенно невыносимо — и, что важней, особенно бесполезно, — Хаджи Мурат решил уходить. Взял двух мюридов, поехал как бы на прогулку. К ним был приставлен якобы чеченец, якобы молодой. За городом спешились для намаза; Хаджи-Мурат стал молиться, мюриды также, чеченец стоял в стороне. Отчего ты не молишься с нами? — спросил Хаджи-Мурат. Я охраняю вас, могут напасть вдруг, сказал чеченец, бледнея. Нет такого дела, которое нельзя оставить для молитвы! — прикрикнул на него Хаджи-Мурат. Он наставил на него пистолет и спросил: говори, чей ты? Чеченец побледнел и непослушными губами ответил: я татарин, я крестился. Тебя следовало бы убить, сказал Хаджи-Мурат, но не хочу пачкать руки чужой кровью; ты не виноват, как собака не виновата, дон, что она не волк. Уходи, пёс. Зря ты отпускаешь его, сказал мюрид, он поднимет погоню. Пусть поднимает кого хочет, дурак, скотина, — сказал Хаджи-Мурат и направился в сторону гор. В горах он найдёт и верных людей, и верную тропу.

Погоня настигла их через тридцать минут с небольшим, они засели в овраге и втроём дали бой. Об этом бое рассказывают разное. Из одной версии, которую рассказал первый погибший мюрид, они выстояли втроём против трёх сотен, после чего Хаджи-Мурат пошёл на русских один, а двое мюридов могли бы бежать, но остались с ним и предпочли героическую смерть; он, умирая, забрал с собой ещё десяток русских, после чего ему отрубили голову, но и отрубленная голова ещё несколько минут проклинала русских. Согласно другой версии, которую рассказывал другой героически павший мюрид, Хаджи-Мурат отослал мюридов, а сам сдался русским, выкупая таким образом жизнь товарищей. Ему отрезали голову, которую отослали в Кунсткамеру, но и в Кунсткамере она продолжала каждую полночь проклинать русских, пока её не захоронили где-то на территории Ботанического сада. Наконец, согласно версии самого Хаджи-Мурата, которому его мюриды отрезали голову, — эта голова была доставлена имаму и доложила о боевых порядках русских и полном количестве боеприпасов, после чего произнесла адат «Поступок» и замолчала навеки.

В действительности же Хаджи-Мурат и его мюриды в самом деле отбивались героически, пока не кончились пули. Когда же, по законам боя, следовало перейти в рукопашную, в которой шансов у них не было, Хаджи-Мурат выпрямился в полный рост и потрясающим голосом произнёс заклятие, совершенно обездвижившее русских, на их варварском языке:

Скажи-ка, дядя, ведь недаром

Москва, спалённая пожаром,

Французу отдана?

Ведь были схватки боевые,

Да говорят, ещё какие…

Русский отряд потрясённо слушал это заклятие, которому, казалось бы, совершенно неоткуда было тут взяться. Солдаты ни единым словом не прерывали чтения. Поистине, он говорил как власть имущий. Прервав на середине первое стихотворение, он внезапно перешёл ко второму, причём в голосе его звучали слёзы. С рыданием, похожим на рычание, он протяжно прочитал, почти пропел: «Играют волны, ветер свищет, и мачта гнётся и скрыпит! Увы, он счастия не ищет и не от счастия бежит», — после чего все трое повернулись и, никем не преследуемые, пешком пошли в горы. Русские долго ещё слушали птиц с выражением мечтательным и как бы нездешним, в том особенном состоянии души, когда к трём частям зверства припутаны две с половиной части духовности.

7

Он много странствовал. Дважды совершил хадж. Его эпическую поэму «Стояние», или «Стоящие», о непокорённом Кавказе хорошо знали в исламском мире. Раз в год в Тегеране встречался он за аскетическим столом с другим стариком, прибывавшим сюда отмечать годовщину своей смерти. Они говорили по-персидски, потом по-русски. Второй старик, приезжавший то из Парижа, то из Германии, а один раз из Южной Америки (но никогда не пропускавший даты 29 января), читал из трагедии «Грузинские ночи», в которой было уже пятнадцать действий, но конца всё не видать. Хаджи-Мурат в ответ пел свои стихи из суфийского цикла «Любитель уходить».

Этот любитель уходить сменил и эту бродячую, почти святую жизнь на тихое семейное счастье в Карабахе. Карабах он считал высшей точкой силы, по нему, говорил он, проходит великий разлом, оттого и земля здесь часто трясётся. Если прислушиваться к тёмным подземным рокотам, можно услышать больше, чем на берегу моря и даже на краю пропасти; здесь он дописал ещё пять повестей к «Герою» — в которых Печорин после мнимой смерти побывал на баррикадах Парижа под именем Рудина, вернулся на Кавказ, ещё раз встретился с Максимом Максимычем, с которым разругался окончательно, и принялся отрицать судьбу в повести «Нигилист». Конечно, все жребии сочтены, а всё-таки надо и самому не плошать. Последняя повесть — продолжение любимой «Княжны Мери», в которой они поженились и вместе ушли странствовать: пятидесятилетний Печорин пел песни и показывал фокусы, сорокалетняя княжна Мери ходила колесом. Они были довольно счастливы, хотя она его страшно ревновала.

В Карабахе он женился на стройной красавице шестнадцати лет. В 1866 году она родила ему сына-великана — лобастого, в отца, богатырской силы и того удивительного влияния на людей, которое и отцу подарило его знаменитый взгляд; этого взгляда не могли выдержать ни друзья, ни враги, и притом глаза у него были бархатные, без блеска. Сына назвали Георгием, то есть воином-победоносцем; отчество ему дали «Иванович», потому что Михаил жил в Гюмри под именем Ивана Калашникова. Намёк на грузинское происхождение семьи сохранялся в фамилии «Гурджиев», то есть грузин. Впрочем, любому, кто видел его фото и сравнивал его с автопортретами отца, происхождение мальчика очевидно. Мальчик тоже много странствовал, посетил несколько тайных братств и унаследовал неприязнь отца к Западу, утратившему третий глаз и четвёртый путь. Ну вот, удовлетворённо говорил отец, слушая песни сына и наблюдая за его гимнастикой «Танец дервиша», теперь и умирать можно. Но он всё не умирал, словно не исполнил ещё предназначения.

— Что за предназначение? — спрашивал сын. — Уж не хочешь ли ты спасти Россию?

— Россию спасти нельзя, — отвечал отец. — России можно только помочь быстрее очистить территорию, и вот тогда надо действовать. За территорию будут бороться Китай