Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

ЛЕРМОНТОВ (горячо). Всё это вздор, у нас ходили эти слухи.

БЕЛИНСКИЙ. Это не слухи. Это сфера моей непосредственной деятельности.

ЛЕРМОНТОВ. Сфера вашей деятельности литература, а это военное дело…

БЕЛИНСКИЙ. Сфера моей деятельности — охрана литературы, скажем так. Кто-то должен над нею надзирать, а кто-то за ней присматривать. Тело Марлинского не найдено. Марлинский ушёл, потому что Бестужевым здесь не жить.

ЛЕРМОНТОВ. Это смешно. Кому он мог мешать? За «то» он расплатился.

БЕЛИНСКИЙ. За «то» нельзя расплатиться. Они никого не простили. Марлинский хотел вернуться в Петербург, понял, что ему этого не дадут, и при первой возможности ушёл. Разумеется, у него свои понятия о чести, и уйти к неприятелю он бы не мог. Но спросите себя: является ли черкес для вас неприятелем? Я наслышан о вашей дружбе с ними…

ЛЕРМОНТОВ (задумчиво). У меня есть кунаки среди них.

БЕЛИНСКИЙ. Так вот вы поговорили бы с ними.

ЛЕРМОНТОВ (после паузы). Если бы Марлинский ушёл, я бы знал.

БЕЛИНСКИЙ. Как раз если Марлинский действительно ушёл, он уж как-нибудь позаботился о том, чтобы об этом не знали. Он всё-таки офицер, и офицер превосходный. (Сквозь зубы). Лучше, чем писатель.

ЛЕРМОНТОВ. Откуда вы можете знать?

БЕЛИНСКИЙ. Знать я не могу, но из его переписки известно, что он изучил Коран, выучил арабский и жаловался на лютую скуку. Я не понимаю, почему ему не уйти. Измены тут нет. Он не чувствовал вкуса к убийству. С ним обошлись бесчеловечно. Люди, имеющие возможность уйти, должны уйти — иначе это хуже рабства, это добровольное и восторженное рабство. Я больше скажу вам: истинная честь заключалась бы в том, чтобы сохранить себя. Вы могли бы сейчас не на гауптвахте киснуть, а бродить по своим горам.

ЛЕРМОНТОВ. Я буду думать.

БЕЛИНСКИЙ. Но учтите, что думать вам надо быстро — на вас сейчас злы. И вообще сейчас всё покатится в другом ритме. Там (глаза под лоб) характер сильно переменился. Там было снисходительное презрение к Европе, а зреет большая обида на неё. Когда будете на Кавказе, воспользуйтесь первой возможностью.

4

Речка Валерик получила своё название после нескольких кровопролитных битв — река смерти, или Чёрная речка, валл-арык; Лермонтов полагал бы более правильным название «красная река», ибо кровь не раз окрашивала её, но красный в исламе — цвет жизни, радости. Мимо такого символа, как Чёрная речка в окрестностях Гехи, он, разумеется, пройти не мог. 11 июля 1840 года большой чеченский отряд — человек не менее семисот — напал на конвой генерала Малафеева и, потеряв треть убитыми, после двухчасовой жестокой резни отошёл. Лермонтов со своим отрядом отличился, увлёкся и никуда не перешёл. Это был первый упущенный шанс, о котором он сожалел глубоко и серьёзно. В стихах, отосланных в Москву, он прямо указывает на кунака Галуба (Галубчика, как звал его шутя) и подчёркивает: «Небеса Востока меня с ученьем их пророка невольно сблизили». Он замечает, что любит «их тёмный и лукавый взор и их гортанный разговор» — то есть считает горцев уже до известной степени своими. Почему же в этот раз, в лесу, во время рукопашной схватки, в неразберихе, после внезапной атаки, он не перешёл? Белинскому он объяснил это, когда в феврале сорок первого в последний раз наезжал в Петербург, настолько смешной причиной, что сам криво улыбался и наконец махнул рукой: вы всё равно не поймёте. Ну, увлёкся… ну, бой… ну, понятно… Они бы меня не приняли, я много горцев положил… Но, поняв, что сам себе противоречит — он часто упоминал уважение истинных кавказцев к своему отряду, своей храбрости и своей черкесской особой посадке, — махнул рукой и сказал правду.

ЛЕРМОНТОВ. У меня в сентябре выходил «Герой», первый раз полностью. Если бы я перешёл, книга пошла бы под нож, уж это верно.

БЕЛИНСКИЙ. Придумайте что-нибудь другое, в это я никогда не поверю. Чтобы боевой офицер, гордящийся боевым офицерством, больше думал об издании своего романа…

ЛЕРМОНТОВ. Я ведь обещал вам честность. И кстати, я узнал по некоторым своим связям… вы понимаете, что у меня есть такие связи… Марлинский, скорее всего, действительно живёт под фамилией Волвёнкин. Хотя видели его и учеником муллы, всякое говорят.

БЕЛИНСКИЙ. Признаюсь, я не знал этого.

ЛЕРМОНТОВ. Я не видел бы никакой измены в том, чтобы уйти в Персию. Грибоедова, кстати, тоже не нашли.

БЕЛИНСКИЙ. Вы и это теперь знаете?

ЛЕРМОНТОВ. Об этом я давно догадывался. Если тебя хотят убить свои, нет никакого греха в том, чтобы умереть за чужую свободу. Байрон умер за чужую свободу, хотя, вы знаете, я не поклонник Байрона. Да, собственно, и у Гёте сказано, что патриотизм сужает кругозор… У меня к России, вы знаете, не самое простое отношение. Я вообще не самый простой человек. Я ненавижу всё простое. Но отказаться от главной книги, от русского Вертера… Его и так, вы знаете, печатали нехотя и по частям. Там лучшая моя вещь, «Княжна Мери». Её в журналах не было. Про меня писали, что у меня нет женских образов, что Бэла взята из Вальтер Скотта… Во-первых, Вальтер Скотт — писатель третьего разбора, гораздо ниже Купера; если пить, то хоть из хорошего источника! Во-вторых, Бэле на роду написано быть жертвой с оленьими глазами и даже, если хотите, коровьими. Но Мери — это характер, какого в русской литературе не было; Мери — это та, кто подошёл бы мне. Это девушка, которая в двенадцать, в тринадцать лет всё прочла и всё поняла, которая в отрочестве уже пережила более, чем иные успевают за восемьдесят лет. Я тоже, вы знаете, в тринадцать был стар и потом только молодел. Я писал её для себя, и если б мне дали шанс Пигмалиона — я попросил бы её и ничего не хотел более. Я нигде её не взял, я с себя самого писал её. И в женском образе я был бы точно таким, только не умел бы следить за собой, как сейчас не умею. И зубы у меня были бы дурны, как сейчас. (Криво усмехается.)

БЕЛИНСКИЙ. И вы не перешли из-за Мери?!

ЛЕРМОНТОВ. Смейтесь, смейтесь. А где нужна Мери, кроме России? Там, куда я хочу перейти, читают одну книгу, и это не будет «Герой нашего времени». Если уходить, так хоть что-то по себе оставить. А у меня и стихи толком не собраны, и роман вот только вышел. Так что осенью, когда мы второй раз переходили Валерик и во второй раз напоролись на засаду, у меня уже как будто были все шансы…

БЕЛИНСКИЙ (потрясён). Второй раз?!

ЛЕРМОНТОВ. Да, и на те же грабли. Но тут уж, знаете, мне стало обидно. Я осознал себя вдруг на слабой стороне. В конце концов, они дома, а мы никогда не будем дома в этих горах. Наши русские тютьки… ведь это всё одна легенда, про изумительную храбрость русского солдата. Русский солдат фаталист, хуже суфия. Он целиком полагается на Бога, в которого верит гораздо меньше чеченца. Он полагается, точней, на судьбу, и судьба часто к нему милосердна, но всё-таки больше любит сообразительных. Русский солдат бывает лукав и умён, но это один из десяти. Большинство воюет с остервенением, но без ума; дойти до этого остервенения — тоже нужно время, иногда водка… Я почувствовал не то чтобы жалость к своим, это полбеды; я почувствовал, что не нужен чужим. Ну что я им принесу? Если бы я постиг таввакуль, достиг факра, если бы я глубоко знал ният…

БЕЛИНСКИЙ. Ният?

ЛЕРМОНТОВ. Науку о помыслах; вроде нашей