История Майты - Марио Варгас Льоса

– Ты смотрел «Большой стриптиз» с Брижит Бардо? – сменил тему Вальехос. – Я вчера был в кино. Какие у нее бесконечные ноги из-под юбочки!.. Длинные-длинные… Вот бы побывать в Париже, поглядеть на нее живьем!

– Хватит болтать, пошли потанцуем! – Альси отделалась от Пепоте и теперь рывками пыталась поднять Вальехоса со стула. – Не желаю я весь вечер обжиматься с этим увальнем. Пошли-пошли! Слышишь – мамбо!

– Ма-амбо-о! – тотчас подхватил лейтенант. – Чудесное мамбо!

Через мгновение он уже вертелся как волчок. Не сбиваясь с ритма, двигал в такт руками, выписывал фигуры, припевал, и, увлеченные его примером, другие пары распались, перемешались, закружились. По комнате словно пронесся одуряющий вихрь. Майта поднялся и отодвинул свой стул к стене, давая танцующим побольше места. Будет ли он когда-нибудь танцевать, как Вальехос? Нет, никогда. По сравнению с ним даже Пепоте – виртуоз. Майта с улыбкой вспомнил, какое неприятное ощущение возникало у него всякий раз, когда, волей-неволей оказавшись на площадке, он, даже если танец был совсем простенький, вдруг становился каким-то первобытным человеком. Нет, в эту деревянную куклу, в манекен его превращала не природная неуклюжесть, а какая-то нутряная стыдливая робость, стеснение, возникавшее от близости партнерши. И потому он танцевал, только если чуть не силой принуждали его к этому кузина Алисия или кузина Соилита – вот как сейчас, когда это могло произойти в любую минуту.

А интересно, Лев Давидович умел танцевать? Наверняка умел. Писала же Наталья Седова, что, если не брать в расчет революцию, он был самым обычным человеком. Заботливый отец, любящий супруг, хороший садовник, и еще он обожал кормить кроликов. И самым нормальным в нормальных мужчинах было их пристрастие к танцам. В отличие от Майты, они не считали танцы нелепостью, вздором и пустой тратой времени, нужного для чего-то значительного и важного. «А ты к нормальным не относишься, помни это», – подумал он. Мамбо кончилось, и все зааплодировали. Открыли окна, чтобы проветрить комнату, и Майта видел лица, с улицы прильнувшие к ставням и рамам, мужские глаза, пожиравшие женщин на вечеринке.

Крестная объявила: «Несу куриный суп, помогите».

Альси побежала на кухню. Вальехос, весь в поту, снова уселся рядом с Майтой. Предложил ему сигарету.

– Честно говоря, я и здесь, и не здесь. – Он плутовато подмигнул. – Потому что должен сейчас быть в Хаухе. Я там живу, я ведь начальник тюрьмы. Отлучаться запрещено, но я все же удираю, чуть только представится случай. Бывал в Хаухе?

– Там – нет. В других городах сьерры – случалось.

– Первая столица Перу! – по-клоунски заверещал Вальехос. – Хауха! Хауха! Стыд и позор, что не знаешь ее! Все перуанцы обязаны посетить Хауху.

И почти без перехода произнес индианистскую речь: подлинное Перу находится в сьерре, а не на побережье, оно там, где индейцы, кондоры и вершины Анд, а не здесь, в Лиме, спесивой и разъеденной иностранщиной, в городе, антиперуанском по сути своей, потому что со дня основания испанцами живет с оглядкой на Европу и Соединенные Штаты, отвернувшись от истинного Перу.

Майта такое слышал и читал много раз, но в устах лейтенанта это звучало иначе. Новизна заключалась в том, как небрежно и улыбчиво произносил он все эти словеса, выталкивая их изо рта вместе с колечками серого дыма. И стихийная жизненная сила, бурлившая в этой манере говорить, облагораживала то, что он говорил.

Почему этот мальчишка вызывал у него такую ностальгию, такую тоску по исчезнувшему навсегда и окончательно? «Потому что он здоров, – подумал Майта. – В нем нет никакой червоточины. Политика не убила в нем умение радоваться жизни. И не надо бы ему было лезть в политику – какова бы она ни была. Поэтому он так беспечен, поэтому говорит все, что в голову придет». В Вальехосе не чувствовалось ни грана расчетливости, ни тени задней мысли, ни намека на заранее припасенную риторику. Он еще пребывал в том возрасте, когда политика состоит исключительно из чувств, из оскорбленных моральных понятий, из мятежного духа, идеализма, мечтаний, благородных порывов, мистики. Представь себе, Майта, все эти понятия еще существуют. Вот они, воплощены в этом, в лоб его драть, офицерике – кто бы мог подумать? Послушай, что он говорит. Несправедливость чудовищна, у каждого миллионера денег больше, чем у миллиона бедняков, собаки богачей питаются лучше, чем индейцы в сьерре, пора покончить с неравенством, поднять народ на борьбу, захватить имения, штурмом взять казармы, взбунтовать армию, потому что она – часть народа, начать забастовки, сверху донизу переустроить общество, установить справедливость. Даже завидно. Этот паренек – молоденький, тощий, славный, смешливый, болтливый, с невидимыми крылышками за плечами – уверен, что для революции нужны честь, отвага, бескорыстие, дерзость. Он даже не подозревает и, может быть, вообще никогда не узнает, что революция – это долготерпение, это бесконечная рутина, это чудовищные грязь и мерзость, это тысяча и одна пакость, тысяча и одна подлость, тысяча и одна… Но тут подали куриный суп, и Альси протянула ему тарелку, над которой вился такой ароматный паро́к, что у Майты потекли слюнки.

– Столько трудов и такие расходы в каждый день рождения… – вспоминает донья Хосефа. – Надолго в долги влезаешь. Сколько стаканов и ваз переколочено, сколько стульев сломано… Наутро все в доме вверх дном – как после землетрясения или бомбежки. Но я ежегодно впрягаюсь, потому что в квартале это стало обычаем. Многие и видаются-то с друзьями или родней только раз в году – в этот самый день. Я и для них это делала, чтобы не разочаровывать. Здесь, в Суркильо, мой день рождения был навроде Дня независимости или Рождества. Но теперь все переменилось, не такая сейчас жизнь сделалась, чтобы праздники отмечать. В последний раз собирались, когда провожали Алиситу с мужем в Венесуэлу. А теперь я в свой день рождения телевизор посмотрю да и спать лягу.

Она обводит печальным взглядом пустую квартиру, словно заполняя стулья, углы, подоконники родней и друзьями, которые приходили сюда спеть Happy Birthday, похвалить ее кулинарный дар, – и вздыхает. Теперь она выглядит на все свои семьдесят. А может быть, кто-то из родни сохранил заметки и статьи Майты?

Мой вопрос кажется ей подозрительным.

– Да какая там еще родня? – с недовольной гримасой отвечает она. – Не было у него никого, кроме меня, а он и коробка́ спичек сюда не принес, потому что как начнут за ним гоняться, так полиция первым делом сюда нагрянет. И потом – я и знать не знала, что он – писатель или что-то вроде.

Да, он писал, и мне случалось читать его статьи, появлявшиеся в малотиражных, больше