Маска отца Димитрия - Лев Самойлович Самойлов

— Нет, — тихо откликнулся солдат.

— Гм... Но если вы такой верующий, то в вас должна быть сила, чтобы убедить в своей правоте других. Так сказать, обратить в свою веру. Но Катя Терехина осталась безбожницей?

— Да... На то воля божья.

— А меня, к примеру, вы не могли бы убедить?

Корытко испуганно взглянул на командира и сразу же опустил глаза. Что это — подвох или вправду интересуется?

— Что вы, товарищ майор, разве можно?

— А почему нельзя? Я — неверующий, безбожник, или, как у нас говорят, атеист. Вы — верующий, обладаете силой божьей. Вот и попытайтесь наставить меня на путь истинный. А я буду с вами спорить, доказывать свое. В споре рождается истина.

Корытко растерянно пожал плечами, не находя слов для ответа.

— Что же касается ваших товарищей по роте, — продолжал Арсеньев, — то на них свою силу не испытывайте. Армия не место для таких дел. К тому же, как бы вам не нарваться на неприятности. Еще засмеют, пожалуй.

Арсеньев взглянул на часы. Скоро отбой.

— Пора кончать. Но у меня остался еще один вопрос. Ответьте честно, откровенно. Обещаете?

— Обещаю.

— Ваши руководители не учили вас отказываться от оружия, от присяги?

Корытко замялся, и Арсеньев понял, что попал в цель.

— Значит, было такое?

— Было, товарищ майор. Однако пресвитер перед отъездом велел не гневать начальство.

— Вот и хорошо. Скоро получите оружие, примете присягу и постарайтесь служить так, чтобы на вас не жаловались. Стряхните с себя эту сонливость.

Арсеньев сжал Корытко руку и в ответ ощутил слабое, вялое пожатие.

Самсон долго еще стоял у окна и глядел в сгустившуюся темноту.

Над крышами казармы бился и метался беспокойный ветер, глухо гудел невидимый в темноте лес, а Корытко все стоял у окна и думал, думал... Лишь когда прозвучал сигнал отбоя, повернулся и медленно пошел укладываться спать.

ПУТИ НЕИСПОВЕДИМЫЕ

Банкете кладовщика артели по производству игрушек Димитрия Семеновича Гречишникова в графе «Социальное происхождение» значилось: «Из крестьян-бедняков». Кто знает, может быть, в момент заполнения этой графы рдели стыдливым румянцем щеки «слуги божьего», но рука твердо выводила именно эти, а не другие слова. Дело в том, что отец Димитрия Семен Гречишников бедняком никогда не был. На черноземной Курской земле семья Гречишниковых слыла не только одной из самых богатых, но и самой прижимистой.

— У Гречихи служить — слезы лить да тужить, — не раз говаривали батраки.

И не дома, в кругу плачущих родственников застала смерть Семена Гречишникова. Одного из главарей кулацкой банды, порубившей немало сельских коммунистов и комсомольцев. Его настигла комсомольская пуля в деревне Безобразово.

Так обстояло дело с социальным происхождением.

В армии Димитрий Гречишников не служил из-за плоскостопия. Однако в 1942 году он исправно выполнял обязанности полицая при немецких оккупантах. Жена Димитрия Семеновича, дочь священника, родом была из Льняного. Когда на полях Родины еще бушевала война, Гречишниковы, благополучно избежавшие партизанской кары, под видом беженцев переезжали из района в район и, наконец, осели в. Льняном.

Здесь Гречишников поступил работать кладовщиком в артель игрушек и повел жизнь тихую и малоприметную. Надо сказать, что человек он был любознательный и в часы досуга долго сидел над книгами из библиотеки умершего тестя, главным образом его интересовали сочинения духовных пастырей и «священные писания».

Когда и по какому поводу Димитрий Семенович услышал божье повеление создать в Льняном секту пятидесятников, неизвестно. То ли ему по сердцу пришлась евангельская легенда о том, что в день пятидесятый после воскресения Христа на апостолов сошел дух святой и они обрели способность пророчествовать на неведомых языках, то ли, и это вернее, наблюдательный и неглупый Гречишников, к тому времени уже вдовый, учуял, что в сердца некоторых из его сограждан, истомленных войной и пережитыми бедами, можно не без успеха забросить семена новой веры с ее мрачными богослужениями, кликушеством и религиозной истерией. Как бы то ни было, но очень скоро к скромной зарплате кладовщика артели начали прибавляться немалые взносы пятидесятников. Эти взносы новоявленные сектанты аккуратно оставляли во время сборищ под белой скатертью на столе в молитвенном доме.

У начальника райотдела милиции старшего лейтенанта Барсукова был трудный характер. Он верил в исключительность своей работы и отводил помощникам из общественности весьма скромную роль — блюсти порядок на вечерах в Доме культуры и танцевальных площадках. Об остальном, по мнению Барсукова, должны были заботиться люди в милицейской форме, облеченные доверием, властью и оружием.

Но жизнь исправляла принципы старшего лейтенанта. Все чаще он вынужден был прибегать к помощи рабочих, колхозников, комсомольцев и даже пионеров. Так обстояло дело и на этот раз.

Два дня назад в поселковую больницу поступил с признаками тяжелого отравления колхозник Никита Абросимов. Спасти его не удалось. В полученной старшим лейтенантом больничной справке значилось, что Никита Абросимов отравился этиловым спиртом с двадцатипроцентным раствором смолы. О самоубийстве не могло быть и речи. Но каким образом у колхозника оказался яд? И что это за двадцатипроцентный раствор смолы? Начальник райотдела не знал. Надо было обращаться за консультацией. И тут неожиданно группа комсомольцев во главе с Катей Терехиной пожаловала в милицию.

— Вам известно, товарищ старший лейтенант, — еще стоя на пороге кабинета, заговорила Катя, — что случай с Абросимовым не первый? Неделю назад с трудом отходили колхозника Сидоркина. Он тоже отравился политурой.

— Так то ж политурой, — возразил Барсуков.

— Между прочим, — с едва заметной иронией пояснил высокий, стройный юноша, комсомольский секретарь с прядильно-ткацкой фабрики, — раствор смолы в этиловом спирте и есть политура. Хмелеют от нее враз, крепче водки берет, а в столярном деле ее употребляют для полировки деревянных поверхностей. Вот так!

Оглядев стоявших перед ним комсомольцев, старший лейтенант подошел к двери кабинета, плотнее прикрыл ее и предложил:

— Присаживайтесь. Выкладывайте, с чем пришли.

В этот вечер Барсуков долго не уходил с работы. Оставшись один, он снова й снова обдумывал план операции, предложенный комсомольцами с ткацкой фабрики.

На склад артели игрушек только что завезли очередной запас сырья. А через день, в разгар воскресного базара, на центральной площади Льняного сухонькая малоприметная женщина в низко повязанном шерстяном платке продала из-под полы за «божескую» цену бутылочку «домашней настойки». Продала двум подвыпившим, шумливым парням. Парни, уплатив деньги, тут же на глазах у всех протрезвели, а через полчаса пойманная с поличным трехвенчанная пророчица Аглая, охая и всхлипывая, давала первые показания старшему лейтенанту милиции.

Как и следовало ожидать, «настойкой» оказалась политура. Однако склонный к научным формулировкам начальник райотдела в протоколе