А дом наш и всех живущих в нем сохрани… - Адрей А. Сорокин

со всем семейством, в отличие от всех сельчан, были настоящая прописка и паспорт. Это подчеркивало их особый статус, хотя работать директором в сельской школе и без того уже престижно. А на такого, кто добровольно из города в село уехал, приезжали смотреть чиновники из района. За глаза Егора Васильевича считали «чудненьким» и на многое, что он делал, закрывали глаза.

Володька, как только окончил отцовскую школу, сразу решил сбежать в город к деду с бабушкой. Поступил в институт и на какое-то время совсем исчез из поля зрения отца с матерью. Неприятно, но Егор Васильевич терпеливо ждал, что у сына это отрицание всего и вся пройдет. Хотя иногда распирало его задать Володьке хорошую порку. Но понимал, что время упущено, сын давно стал взрослым. Да и было ли оно, время? Чему научил, то и выросло. Иногда и его накрывало чувство вины, думал о том, правильно ли он построил свою жизнь. Сколько лет заботился о другом и о других, сколько лет откровенно бросал вызов судьбе. И со своей собственной семьей как обошелся? Отец погиб на фронте, с матерью отношения тоже складывались не ахти. Женился поздно, сын родился, когда его уже и не ждали. Егор Васильевич иногда закусывал губу и уходил с Цыганом в лес, просто бродить по тропинкам. Верный пес хоть и не понимал внутренних перипетий хозяина, но тяготу его чувствовал.

Когда Володьку в армию призвали, Егор Васильевич даже успокоился. В армии сын под присмотром, даст Бог, повзрослеет, многое поймет-передумает, что-то изменится в его русой голове. Только Катя волновалась. Материнское сердце всегда неспокойно. Володька писал редко, а потом и вовсе перестал. Последнее письмо из учебки пришло: «Не волнуйтесь за меня, предстоит большая вахтовая командировка, писать буду редко, служба на досуг времени не оставляет». И пропал. Три месяца не было ни строчки, потом написал: «Со мной все в порядке. Не волнуйтесь за меня. Командировка проходит хорошо, бывает иногда тяжко, но солдатская доля нелегка, постараюсь отслужить до конца без приключений, все равно раньше дембеля домой не вернуться». И так до конца службы – редкие, ничего не описывающие, нейтральные письма. Катя была и этому рада. Однако материнское сердце обмануть сложно.

– Егор, может, ты по своим каким-нибудь связям узнаешь, что с ним? – спрашивала она, теребя платок. – Ничего же непонятно, где что? Штемпель размазанный, только номер воинской части.

Егор Васильевич и сам заметил, что конверт странный. Серый, невзрачный, вроде все как обычно. А если на уголок крышки повнимательнее посмотреть, видно, что бумага волной пошла. Значит, отпаривали, вскрывали. Что тут можно подумать? Мыслей у него было много, но Катю сомнениями тревожить не решался.

– По каким таким связям я это узнаю? Скажешь тоже! – возражал он жене, а потом соглашался: – Ну поговорю с военкомом знакомым, может, выяснит.

«Приключения», о которых Володька вскользь упоминал, с ним действительно случились. Вернулся он на три месяца позже, чем положено. Нервный весь, лицо оспинами пошло, худой и загорелый дочерна. Ночами сильно кашлял. Разгадку ждали недолго.

– Вьетнам[46], батя, – сказал он отцу, опрокинув рюмку. – Только прошу тебя, поменьше спрашивай об этом и уж постарайся за двери это не разносить.

Разговаривать о службе Володька не хотел. Остался пожить в деревне у родителей, чтобы силы восстановить. А по ночам стонал и вздрагивал, Катя садилась на край кровати и гладила его по голове, как в детстве. Странно было смотреть, как здоровый небритый мужик во сне вдруг успокаивается от материной ладони.

У Володьки, стоит глаза закрыть, в голове первое время жужжало, дробилось и грохотало. Чирикающие лозунги «Льенсо-Вьетнам – муон нам!» («Да здравствуют Советский Союз и Вьетнам!») перемежались с командами начальника зенитного расчета.

«Сержант Пантелеев Владимир Егорович, выйти из строя!» Вспомнилось, как в учебке они с пацанами гадали, кого во Вьетнам возьмут. Пусть и азиатская, пусть и война, но – загранка! Кому же не хочется? Потом в приказе услышал «…зачислен в группу военных специалистов в Демократической Республике Вьетнам», и в глазах поплыло. Вьетнам оказался страшной сказкой. Ребята, кто побывал в той мясорубке, мало что рассказывали. Оттуда вообще все приезжали молчаливые, будто заколдованные. Что да как – сам увидишь.

Володька видел.

Видел, как разрываются шариковые бомбы над землей, а потом оттуда сотни шариков летят во все стороны. Скрываться бесполезно. Шарики от удара, с задержкой разрываются на мелкие дробинки, и эта стальная мошка впивается во все вокруг. Бак с такой ценной здесь питьевой водой мгновенно превращается в дуршлаг, а человек от такой шариковой атаки медленно умирает мучительной смертью.

Видел, как напалм сжигает одежду вместе с человеческой кожей. Черная, пожирающая все на своем пути масса сметает с лица земли все живое. Изъедает до костей человека, бессильного остановить чудовищного монстра.

Видел, как тощие маленькие вьетконговцы заглядывают в рот советским товарищам, готовые нести на руках военные УАЗы через разливающиеся реки, лишь с одной надеждой на помощь и спасение.

Видел, как во время воздушных бомбежек детвора рассыпается, словно горох, и, сминая друг друга, забивается в узкие ямы-бомбоубежища, вырытые в каждом дворе. Жажда жизни заставляла их искать укрытия в темной яме, чтобы не погибать в мучениях на открытом воздухе.

Видел, как в условиях изнуряющей жары и влажности в полуобморочном состоянии русские военспецы добиваются от старательных вьетнамцев невероятных успехов в воинской науке. Как те перебирают на языке русские слова и мучительно запоминают премудрости управления зенитками, радуясь, как дети, каждому сбитому бомбардировщику.

Видел глаза американского пилота «Фантома», когда Володькин взвод переправлялся на пароме, набитом беженцами. И вихрь, и гул самолета стали для сержанта Пантелеева в тот момент звуком и дыханием настоящей смерти. Вьетнамские женщины кричали так громко, что заглушали моторы янки. И бог весть по какой причине тогда пилот с горящими глазами не открыл огонь по беззащитным людям.

А кашель, что будил мать с отцом по ночам, остался после едкого дыма в джунглях, которым Володька надышался во время одной из бомбардировок. Из-за него и застрял в госпитале на три месяца после дембеля. Кое-что подлечили, но вот, зараза, не до конца.

– Ничего, Володь, я тебя молоком отпою, – радовалась мать, вытирая слезу. – У нас, конечно, дорогих лекарств нет, но баба Маня такое молоко приносит, жирное да вкусное, оно из тебя эту гарь разом вычистит.

Катя за сына очень переживала. И тайком делилась с Егором:

– Вот бы жениться ему, да, Егор? Он бы поспокойнее стал.

Володька женился. Но раздражительности это в нем не убавило. Детей у них с Варькой долго не было. Катя по