Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

на тарелке сало на тонкие ломтики. – Понимаешь, в политуправлении Ленфронта есть отдел по разложению войск противника. У них радиопередачи и газета «Die Front» на немецком языке.

– Газета? И немцы на нее подписываются?

– Не говори глупости, Дима. Газету перебрасывает авиация в немецкий тыл. Партизаны распространяют… Хочешь слушать, так не перебивай.

– Слушаю, слушаю, товарищ младший сержант.

– Меня вызвали в этот отдел, проверили, как я знаю язык, потом надолго замолчали. Проверяли, наверно, кто я такая. Я уж и забыла про них. Ты не представляешь, Димка, какая ужасная была зима.

– Представляю, Раечка.

– Я уже доходила, но мама не дала мне дойти. Если б не мама с ее железным характером… В общем, я выжила. А в конце февраля меня опять вызвали. И определили на военную службу – им нужны люди с немецким языком. И я стала работать в редакции газеты «Die Front».

– Ты пишешь статьи, которые разлагают…

– Перевожу на немецкий. Да, статьи антифашистского, антигитлеровского содержания.

– Райка, ты думаешь, эти статьи хоть как-то…

– Ничего я не думаю. Но бывают очень даже умные статьи. У нас работает один ленинградский писатель.

– Знаешь, в первые дни войны у нас был политрук, так он говорил нам, что немецкие рабочие из классовой солидарности портят на заводах снаряды и бомбы. Между тем их снаряды и бомбы исправно взрываются.

– Твой политрук был просто дурак. Да, так вот, работает у нас писатель Александр Ярцев, ты, конечно, не слышал о нем…

– Об Александре Дюма слышал, а об Александре…

– Он германист, – не обратила Райка внимания на замечание Вадима. – Переводил Гёте, Виланда, Гейне. Он немолодой уже, под шестьдесят, зимой потерял жену, да и сам еле выжил. В отделе ему выхлопотали командирский доппаек. Ярцев чудно пишет! Напоминает немцам, какая великая культура у них за плечами.

– Великая культура всегда уступает грубой силе, – сказал Вадим. – Так уж идет история. Культура, в сущности, беззащитна. Те же германцы, например… ну, их предки, варвары, сокрушили Рим с его великой культурой.

– Ах, ах, какое блестящее объяснение!

– Больше не буду. Я, вообще-то, не объясняльщик. Просто подумал, что немецкие солдаты, даже и прочитав умные статьи Ярцева, не перестанут обстреливать Питер.

– Но кому-то из них западет в голову, что они ведут захватническую войну…

– Ну и что, если западет? Он перестанет стрелять?

– Дима, ты нигилист. Не хочу с тобой спорить.

– Да и я не хочу. Райка, это же здорово, что ты нашла свое место на войне. За это тоже надо выпить. А что Оська? Есть какие-нибудь сведения?

– Мама наконец получила ответ на свои запросы из штаба Ленфронта. Две строчки: «Боец второй дивизии народного ополчения Иосиф Виленский считается пропавшим без вести».

– Бедный Оська…

– Но ведь это не значит, что он погиб?

– Да, не значит. – Вадим потеребил усы. – Пропавшими без вести считают тех, гибель которых не установлена… Ну, если нет определенных свидетелей… Оська мог, например, попасть в окружение, уйти к партизанам.

«А мог и, раненый, попасть в плен», – подумал Вадим. Но вслух эту мысль не высказал: плен для Оськи означал бы гибель… не надо пугать Райку…

– Мы надеемся, – сказала она. – Мы с мамой надеемся, что он жив. Аня тоже надеется, я с ней виделась перед ее эвакуацией. Она плакала… говорила, что у Оськи огромный талант…

– Давай выпьем за Оську, – предложил Вадим и извлек из бутылки промокшую затычку.

Елизавету беспокоила цинга у Вадима, но с помощью витамина С и, конечно, квашеной капусты цингу одолели. Отделался от нее Вадим, потеряв всего лишь два зуба. Но теперь Лизу беспокоило другое. В Ленинграде, схваченном за горло блокадой, умерли от голода, погибли при бомбежках и обстрелах десятки тысяч жителей (да и не на сотни ли тысяч уже шел счет?). Многие ленинградцы эвакуировались по Ладоге. И теперь пустовало в городе множество квартир.

– Захватывают! – говорила Лиза, округлив беспокойные глаза. – Представляешь, Дима? Какие-то мерзавцы захватывают пустующие квартиры.

– Ну и зря, – посмеивался Вадим. – Их всех поймают и в тюрьму посадят.

– Ты какой-то легкомысленный, Дима. Посадят! Они же подкупают управдомов, да и милицию, наверно. Попробуй их выковырять из захваченных квартир!

– Да ты не беспокойся, милая.

Вадим обнял ее, привлек к себе.

– Я о тебе беспокоюсь! Дима, тебе надо принести в домоуправление бумагу из части, ну, с курсов твоих…

– Какую еще бумагу?

– Ну, что ты учишься на офицера флота. И просишь позаботиться о квартире, о сохранности… Ты пойми, эти гады, Ника и Геннадий, не остановятся… Ох! Димка, перестань целоваться… Ох… Неугомонный… хорошо, хорошо… сейчас…

Наверное, он, Вадим, и впрямь был легкомысленный. В одно ухо влетело ему предостережение Лизы, из другого вылетело. Правда, учебная нагрузка на курсах очень возросла с приближением лета. Оставляла мало времени для других дел.

Вдруг вызвал Вадима батальонный комиссар Гладких. Черноволосый, широкоплечий, он сидел под портретом Сталина за столом, перед ним лежали какие-то бумаги. С острым прищуром он всмотрелся в Вадима.

– Садитесь, курсант Плещеев, – прохрипел он. – Как у вас дела по учебной части?

Выслушал краткий ответ Вадима, а потом задал неожиданный вопрос:

– Вы кто по национальности, Плещеев?

– Я русский, – ответил удивленный Вадим.

– Но ваша мать немка.

– Ну, наполовину. Ее отец был из обрусевшей семьи прибалтийских немцев… подданных России…

– Как его фамилия?

– Фамилия деда – Регель. Он был кораблестроитель, работал в Питере на Балтийском заводе.

– Были у него родственники в Германии?

– Нет, насколько я знаю… Дед был строителем первых советских сторожевиков…

– Подвергался репрессиям?

– Нет. Дед умер на стапеле… на строящемся корабле…

– У вашей матери были какие-либо связи, переписка с людьми немецкой национальности?

– Нет. Никаких связей не было. Товарищ батальонный комиссар, я не понимаю смысла ваших вопросов…

– Сейчас поймешь, Плещеев.

Опустив голову, Гладких полистал бумаги на столе. Вадим увидел круглую плешь среди черной шевелюры. Невольно всплыло в памяти литературное сравнение: «как луна в джунглях». О батальонном комиссаре Гладких знали на курсах, что он во время финской войны был в лыжном десантном отряде, действовавшем на островах в Выборгском заливе. Гладких воевал храбро, был ранен, награжден орденом Красного Знамени – на курсах к нему относились уважительно.

«Что это он вздумал копаться в моей родословной?» – подумал Вадим. В груди у него неприятно теснилось.

– Ну вот, Плещеев. Поступил сигнал, что у тебя мать – немка. А раз мы воюем с Германией, значит тебе не место на курсах, готовящих советских офицеров.

– Товарищ комиссар! – Вадим, побледнев, вскочил на ноги. – Да вы что…

– Сядь, Плещеев. Это тут, – постучал Гладких пальцем по бумажному листу, – так написано. Я знаю, что ты воевал в бригаде морской пехоты у полковника Парафило.

– Да. И не только у него в первой бригаде, но и в третьей, на Свири.

– Я просмотрел твое личное