Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

– Здравия желаю! – Матрос козырнул с широкой улыбкой. – Опять к нам служить, товарищ лейтенант?

– Опять к вам. Здравствуй, Лукошков, – сказал Травников.

Его хорошо встретили на «эске». Капитан-лейтенант Сергеев стиснул ему руку и, усадив в своей каюте на разножку, сказал басовито:

– Так, Валентин Ефимович, лейтенант флота российского. Поздравляю. Рассказывайте – где воевали. И как живым остался.

Травников с удовольствием смотрел на сухощавое лицо командира с насмешливым изгибом губ. Сергеев похудел, конечно, по сравнению с прошлым летом, но командирской осанки не потерял.

Только начал Травников рассказывать о своих боях, как в каюту вошел военком – старший политрук Гаранин.

– Здравствуй, здравствуй! Мне уже сказали, что ты снова к нам.

Травников, обменявшись с комиссаром рукопожатием, глядел на него со смешанным чувством удивления и сочувствия. Почти неузнаваемо осунулось лицо Гаранина – ввалились щеки, выпятился подбородок, а глаза, еще недавно веселые и самоуверенные, будто заволокло тенью.

– Ну что, Владимир Иваныч? – отнесся к нему Сергеев. – Есть новости?

– Нет, Михаил Антонович. В сводке только про отход на новые позиции. И большие потери.

Позже, после обеда (обедали в кают-компании на «Иртыше»), узнал Травников от инженер-механика Лаптева, что в Харькове, захваченном немцами, остались у Гаранина молодая жена и родители, с прошлого августа не было от них писем. А когда 12 мая началось наше наступление на Харьков с юга, с Барвенковского выступа, – Гаранин обрадовался.

– Ну что ты! – сыпал Лаптев скороговоркой. – Воспрянул он. Все сводки информбюро слушал в радиорубке, ждал, когда скажут, что Харьков освобожден. А до Харькова – не дошли. Что-то там, на юге, не так.

Он был все такой же, механик Лаптев: порывистый, напористый. Все тот же «пиратский» взгляд черных раскосых глаз вперял он в собеседника.

У него на «Иртыше» была двухместная каюта, к нему и определили Травникова на временное жилье. Здесь, на маленьком письменном столе, лежали навалом служебные бумаги. Была тут под стеклом и фотокарточка с обтертыми уголками – а на ней удивительный оркестр. Под деревьями сидел на табурете парень с нечесаной головой, с растянутым баяном на коленях. Вокруг него расположились, сидя на земле, семеро босоногих подростков в майках и трусах, в пионерских галстуках. Они играли на дудочках, один бил палочками в барабан, а худенький мальчик с выпученными глазами, с колпаком, свернутым из газеты, на чернявой голове, держал подвешенный к веревочке металлический треугольник и, видимо, ударял по нему ложкой.

– Узнаешь? – Лаптев ткнул пальцем в музыканта с треугольником. – Да я это, я! Это наш шумовой оркестр в пионерском лагере в Бузовнáх.

– Что за Бузовны? – спросил Травников.

– Приморское селение на Апшероне, близ Баку. Я же бакинец! А вот эта особа, – указал Лаптев на хорошенькую девочку с бойким лицом, с панамой на кудрях, с дудочкой у рта, – за ней весь пионерлагерь стрелял. Ну что ты! Валька Фаталиева! Твоя тезка. Представляешь, я отшил всех кандидатов, ха-ха-а! Мы с Валькой поженились сразу, как школу окончили.

– Молодец, – улыбнулся Травников. – Тебе любая преграда нипочем. Жена здесь, в Питере?

– Нет, последним поездом уехала с дочкой. Поезд немцы бомбили, но он проскочил. Валька в Баку, преподает в школе математику, она же мехмат окончила. А дочка болеет. Что-то с нервной системой после той бомбежки.

Они курили, пуская дым в открытый иллюминатор. Вечер был тихий, светлый – не настал еще час вечерней бомбежки. Напротив стоянки «Иртыша», на левом берегу Невы, впал в задумчивость (не о прежней ли спокойной жизни?) пышно-зеленый Летний сад.

– Вот ты сказал «любая преграда нипочем», – продолжил разговор Лаптев. – Эх, как бы не так! У нас зимний судоремонт, Валя, был – как последний день Помпеи. Ну что ты! Все, что можете, делайте своими силами, – так приказало начальство. А сил-то мало! Триста грамм хлеба, чечевичная похлебка, чумичка перловой каши – это сила?

– Знаю, знаю, – буркнул Травников. – Нас, морпехоту, тоже не бифштексами кормили.

– Бифштексы! Ну и вскрыли мы механизмы, с обоих дизелей сняли крышки цилиндров, начали шабрить, клапана притирать. А где поршневые кольца взять? Втулки? На мои заявки – одна резолюция: «Отказать за отсутствием…» Я, Валя, такую битву вел за кольца. Ну что ты!.. А знаешь, – вдруг прервал Лаптев свою скороговорку, – знаешь, что самое страшное было? В начале сентября все лодки приняли по две глубинные бомбы и легли на грунт.

– Глубинные бомбы? Зачем?

– А затем, чтобы взорвать, если немцы ворвутся в Питер. Все корабли, весь флот – на воздух! Такой был секретный приказ. Мы лежали недалеко от Большого Кронштадтского рейда и слушали… Валя, ничего страшнее нет, чем лежать на грунте, а над тобой грохот бомбежек, зенитная пальба. Кронштадт в двадцатых числах сентября жутко бомбили… Линкору «Марат» нос оторвало…

Бомбежки Кронштадта… Всякий раз, услышав о них, Травников испытывал страх. Рисовалась ему картина: вымахнул черный куст разрыва, Маша бежит от него, прикрывая голову руками, и беззвучно кричит… зовет его на помощь…

– Ну вот, – продолжал Лаптев. – Такой сумасшедший ремонт. Нет запчастей, материалов, перебои с электроэнергией… Мороз, голод. А тут еще давай посылай своих мотористов на завод «Русский дизель» – двигатель там надо собрать, а людей не хватает, поумирали от голода. И на городской водопровод посылай – лопнувшие трубы менять… Ну что ты…

Поздний час уже – двенадцатый. А все еще светло за иллюминатором. Белая ночь. «Пишу, читаю без лампады, и ясны спящие громады…»

Нет, не совсем ясны: туман поднимается от невской воды, от затаившихся стогн. Туман – это хорошо. Может, не прилетят ночные бомбардировщики…

Сквозь туман, сквозь белую ночь – быстрый говорок механика Лаптева:

– Однажды при обстреле ранило в зоопарке слониху Бетти. Как она кричала! Валя, ты не представляешь! Всю ночь слониха кричала, трубила – ужас!

Между Охтенским и Железнодорожным мостами есть в реке Неве ложбина, будто нарочно созданная для боевой подготовки подводных лодок: двадцать четыре метра глубины. Тут застоявшиеся у зимних причалов субмарины перед началом летней кампании отрабатывали погружение-всплытие, проверяли герметизацию отсеков, проворачивали механизмы. На холостом ходу татакали дизели, заглушая канонаду, доносившуюся сверху, с Невской Дубровки, где стоял насмерть десант, отбивший у немцев полоску плацдарма на левом берегу.

На «эске» капитан-лейтенанта Сергеева задачу номер один отработали благополучно. Механизмы, стряхнув зимнее оцепенение, отстучали-прогудели-отзвонили готовность к началу кампании.

Правда, старший лейтенант Зарубов выражал недовольство. На лодке был он человеком новым – заменил помощника Бойко, назначенного командиром одной из лодок-«малюток». Зарубов, новый помощник, сделал механику Лаптеву замечание: недостаточно быстро сработал трюмный Мирошников по команде «срочное погружение!». Лаптев, конечно, завелся с полоборота:

– В чем дело, норматив Мирошников выполнил, да вы не видели, как он доходил в январе, а вот, пересилил дистрофию…

– Я, товарищ Лаптев, – повысил голос Зарубов, ростом невысокий, но с прямой спиной, – тоже не с