Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

дело, Плещеев. Между прочим, я дружил с Парафило… Слушай! – Гладких как бы сам себя оборвал. – Давай как десантник с десантником… Никаких претензий к тебе не имею. Но поступил сигнал, и моя обязанность – разобраться. Кто такая Сальникова, написавшая этот… эту бумагу?

– Сальникова? Не знаю, товарищ комиссар. Хотя… как ее имя-отчество?

– Инициалы – Н. Е.

– Тогда знаю. Ника Егоровна Покатилова, моя соседка по квартире. Вышла замуж, сменила фамилию… Сальникова, значит.

– Почему твоя соседка пишет на тебя донос?

– Потому что сволочь она. И муж у нее гад, спекулянт. У меня, товарищ комиссар, в марте мать умерла. От дистрофии. Наши две комнаты стоят пустые, так эти гады хотят у меня отобрать…

– Понятно, Плещеев. Но и ты пойми: я обязан поступивший сигнал передать в особый отдел. Это по их части.

Как удары тяжелого молота упали эти слова. «Да какого черта?.. Воюю, учусь, выполняю приказы – так что вы лезете ко мне с какими-то расспросами? Что за дурацкая подозрительность?»

– Обязаны передать, так передавайте, – сказал Вадим и поднялся: – Разрешите идти?

– Погоди. – Гладких смотрел на него, подперев щеку ладонью. – Слушай, кем тебе приходится Лев Плещеев?

– Он мой отец.

– Он писал о действиях нашего десантного отряда. Во время финской войны.

– Разрешите идти? – повторил Вадим.

– Он же известный журналист. Герой штурма Кронштадта. Поговори с отцом, Плещеев. Ты сказал, муж этой Сальниковой – спекулянт? Пусть отец пригрозит ему судом. Пусть приструнит твоих соседей. Ты понял?

– Да… понял…

– О нашем разговоре никому не говори. Только отцу. А теперь…

Гладких скомкал бумагу с доносом, положил на стеклянную пепельницу, чиркнул спичкой и поджег.

– Никому ни слова, Плещеев, – повторил он.

– Спасибо, товарищ комиссар, – обрадованно сказал Вадим. – Большое спасибо!

Он узнал, где находится редакция газеты Ленфронта «На страже Родины» – в историческом здании Главного штаба, – и намеревался в первый же день увольнения навестить отца.

Но все получилось иначе. Отец вдруг сам заявился к нему.

Вызванный комиссаром Гладких с занятий, Вадим вошел в его кабинет с беспокойной мыслью: что еще стряслось? Гладких восседал за своим столом, а перед ним сидел лысый сухопутный офицер, тоже батальонный комиссар, судя по нашивкам. Он встал навстречу Вадиму, улыбаясь и глядя сквозь крупные очки в роговой оправе.

– Здравствуй, Дима! – Отец обнял Вадима.

От него пахнуло хорошим табаком.

– Здравствуй, – сказал Вадим, слегка отстранясь.

– Ну, вы тут побеседуйте, – прохрипел Гладких, – а у меня дела.

Прихрамывая, стуча палкой, он вышел из кабинета.

– Возмужал, возмужал! – Плещеев-старший, что называется, во все глаза глядел на сына. Улыбка на его хрящеватом лице угасала, карие глаза за стеклами очков смотрели невесело. – Садись, Дима. Ты куришь?

Он раскрыл коробку «Казбека».

– Ух ты! – Вадим осторожными пальцами вынул длинную папиросу. – Вам такое роскошное курево выдают?

– Нет, конечно. – Лев Плещеев чиркнул спичкой. – Я брал интервью у одного генерала, он мне подарил. Дима, я страшно рад тебя видеть. Ты уцелел в боях, это же подарок судьбы.

– При чем тут судьба? – Вадим медленно выпустил струю ароматного казбечного дыма. – Просто повезло.

– Просто, да не просто… Безумно жалко маму. Я пытался хоть как-то ей помочь…

– Знаю, – резко сказал Вадим.

Ему не хотелось выслушивать слова, саднящие душу. Он понимал, конечно, что надо бы потеплее с отцом, столько лет прошло-пролетело, пора прекратить ссору. К тому же он теперь не мальчик с наивными понятиями, он осознал, какой мощной притягательной силой обладают женщины, и мог понять отца… нет, не простить ему измены, но понять…

– Знаю, что ты помогал маме, – повторил он мягче. – А как ты… как твоя семья пережила зиму?

– Жена с Люсей были на грани… Очень тяжело было, Дима. Но в январе удалось эвакуировать их по Ладоге. Они в Саратове сейчас, вернее – в Саратовской области. Там есть город Аткарск. Вот они там.

– Понятно.

– Вадим, – сказал отец, сняв очки и потирая пальцем переносицу. – У меня беда. Позавчера разбомбили мой дом.

– Да ты что?! Где это?

– На Загородном проспекте. Близ Витебского вокзала. Бомба попала как раз в тот угол дома, где моя квартира. Ничего не осталось у меня, Дима. Все завалило… разрушило…

– Сочувствую, отец! Но хорошо, что сам-то уцелел.

– Меня дома не было. Я, после того как отправил их в эвакуацию, дома редко бываю. Живу в редакции. Но как же без квартиры…

– Отец, мои комнаты пустуют, я же там не живу. Переселяйся ко мне, вот и все.

– Я об этом и хотел попросить… но ты сам, с полуслова… Спасибо, сын.

Вадим еще одну «казбечину» взял из раскрытой на столе коробки, уж очень хорош был, после филичёвого горлодера, этот всадник, скачущий на голубом фоне Кавказского хребта. По-деловому сообщил отцу, что ключи от квартиры у Елизаветы Юрьевны, у нее же и что-то из одежды, и посуда. И о намерении Ники и ее хахаля захватить плещеевские комнаты, ну и о доносе, присланном на курсы, тоже рассказал.

Отец, нахмурясь, покачал головой:

– Поподробнее, Дима. Что именно она написала?

– Что мать у меня немка и поэтому я не имею права учиться на офицера.

– Вот же тварь!

– Наш комиссар предложил поговорить с тобой. Поскольку ты… ну, известный человек… и мог бы приструнить этих… Муж Ники, ну, сожитель… какой-то спекулянт. Елизавета уверена. Да и видно по ним, по Нике и Геннадию, что не дистрофики они.

– Геннадий, а фамилия как?

– Не знаю. Ника теперь Сальникова, так подписала бумагу. Но это может быть фамилией первого мужа, кладбищенского начальника.

– Дима… – Отец в раздумье наморщил лоб. – Тебя вызывали уже в особый отдел?

– Нет. Гладких прямо при мне сжег донос.

– Сжег? – У Плещеева-старшего за очками ярко, как в молодые годы, блеснули глаза. – Ай да Коля Гладких! Недаром я написал очерк о нем, он ведь был в десантном отряде, который…

– Знаю, отец.

– Ну, так. Это, конечно, облегчает задачу. Я займусь. А ты, сын, напиши бумагу, что не возражаешь против моей прописки… Я узнáю поточнее и сообщу тебе, как надо написать по всей форме.

– Ладно. – Вадим посмотрел на своего «Павла Буре». – У нас сейчас обед будет, пойдем. Покормлю тебя. Уж очень ты отощал, папочка.

– Спасибо, Дима, но у меня нет времени. Так когда у тебя производство в офицеры?

– Летом. В июле, наверно.

– Пойдешь на надводные корабли?

– Хочу на подводные лодки.

– А-а, это здорово! Знаешь, я веду переговоры в Пубалте, хочу сходить в поход на какой-нибудь подлодке. Кампания уже началась, верно?

– Кампания началась. Но подводное плавание, отец, очень опасное дело. Финский залив сильно минирован.

– Ничего. Чем опаснее, тем лучше.

– Да? Ты так считаешь? – Вадим с некоторым даже удивлением смотрел на Плещеева-старшего. – Ну ладно. Можно я возьму еще пару папирос?

– Возьми всю коробку.

– А