Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

– Малякшина – это которая артистка? Вот, Федосеева, – обратилась она к человеку в одеяле, – совсем молодая умерла, артистка, в тридцать лет…

– Тридцать восемь, – сказал Сенечка.

– Ну, тридцать восемь. А тебе сколько, Федосеева?

– Сколько ни есть, все мои, – прохрипела та.

– Ну, иди. Канализация не только у тебя, у всех не работает. У всех невозможная жизнь.

Сенечке начальница сказала, чтобы принес маму.

– Тут у меня еще четыре лежат. Как раз обещали завтра машину прислать, отвезут на Серафимовское кладбище.

– Один я не смогу… не управлюсь…

– О-хо-хо… Кто бы мне помог управиться?.. Ну, обожди. – Начальница дописала карандашом какую-то бумагу, медленно выводя буквы пальцами в перчатках. И грузно поднялась. – Чернила замерзли, ну и дела, – сказала она. – Пошли, моряк.

Войдя в комнату Малякшиных, начальница огляделась в полутьме.

– Это покойница? Сними с нее шубу и найди простыню, завернуть. А это кто? Сестра? Сколько лет? Что делать будем? Надо в детдом оформить.

– Нет, – сказал Сенечка. – Возьму ее к себе.

Он и сам оторопел от этих слов – они как бы сами собой возникли, без какого-либо размышления.

– Куда возьмешь? – спросила домуправ, вздернув одну бровь выше другой. – На военный корабль?

– Да.

Сенечка в этот страшный день был сам не свой. В него будто вселился некто другой, управлявший поступками и словами.

Когда он с помощью начальницы выносил из комнаты тело Людмилы Васильевна, Инна вдруг сползла с кровати с плачем, с криком:

– Зачем уносите?

Пришлось Сенечке на нее прикрикнуть, чтоб легла и лежала, а он скоро вернется. Когда несли нетяжелую ношу по темному коридору, начальница сказала:

– У ней глаза опухли совсем. Ты сможешь ее подкормить?

– Подкормлю, – ответил Сенечка.

– Карточку ее взять не забудь. Говорят, с двадцать четвертого паек увеличат. Детям будет хлеба двести пятьдесят.

В домоуправлении, в соседнем с конторой помещении, в котором в прежние годы проводились собрания жильцов, холодина была как на улице. Мебели не было никакой; скамейки, прежде тут стоявшие, конечно, спалили в печках. На полу лежали три трупа, завернутые в простыни, и еще один – в белой майке и ватных штанах, в штопанных синих носках.

Положили с краю тело Людмилы Васильевны. Сенечка, став на колени, поцеловал ледяной лоб матери. Он понимал, что больше никогда ее не увидит.

Впоследствии он не мог вспомнить, откуда взялись санки. Может, домуправ их дала? Факт тот, что он усадил Инну, одетую во все теплое, что нашлось, на санки и длинным ремнем от старого чемодана обвязал ее ноги, чтоб не свалилась по дороге.

И потянул.

Сил у него хватило, чтобы дотянуть до кинотеатра «Молодежный» на Садовой. Тут он сел в сугроб, свернул самокрутку и стал ждать, кто бы дал прикурить. Инна понуро сидела на санках с закрытыми глазами. Кажется, ей было все равно – ехать или не ехать, жить или не жить. Сенечка задремал.

– Корешок, ты жив чи не жив?

Сенечка очнулся, вскинул взгляд на высокого, как грот-мачта (так ему подумалось), солдата с лицом, похожим на лицо Максима из картины «Юность Максима».

– А я думал, матрос, ты на хер замерз. Ой! – дурашливо спохватился солдат. – Это баба у тебя на санках? Извиняюсь!

– Сестра, – сказал Сенечка. – У тебя спички есть? Или кресало.

– А как же? Вся бы жись пропала, коли б не кресало.

Он был веселый, этот прохожий солдат. И, что особенно удачно, шел в ту же сторону, что и Сенечка, – к Марсову полю. Вдвоем потянули они сани с девочкой, это ж было для Сенечки такое облегчение. Всю дорогу солдат болтал, вопросы сыпал – какой паек у вас, подводников, – сравнивал со своим, зенитно-артиллерийским. У него заметна была склонность к раешнику, он легко рифмовал:

– У нашего комбата твердая рука, а жена евонная – инженерша о-тэ-ка.

– Это технический контроль? – уточнил Сенечка.

– Ну да, контроль по полной форме, только плохо очень кормит.

Рассказал, что командир батареи велел ему отнести жене-инженерше кусок масла и банку консервов из своего доппайка, и он, солдат, отнес, а жена-инженерша на работе была, на заводе «Русский дизель», их квартира запертая, и перед дверью сидит на грязном полу старуха, мама инженерши, и бормочет. Ключи потеряла! Солдат постучал в дверь, чтобы соседи открыли. А старуха бормочет: «Не стучи… никого нету… все померли…» – «Ё-моё, – сказал солдат, – что делать-то будем?» А старуха бормочет: «С ночи в очереди стояли, ждали, а хлеб не привезли… чевой-то там случилось… может, разбомбили…»

– Наши мотористы на «Русском дизеле» работали, – сказал Сенечка, остановившись, чтобы дух перевести.

– Ну, мы-то не мотористы, – сказал солдат. – Мы артиллеристы. Знал бы, где этот завод, я б туда побёг. Ну, давай, подводник. Поехали!

И продолжал рассказывать. Как он дверь плечом толкал, а она не поддалась. И как ножом в замке ковырял – тоже зазря. И вдруг (тут солдат остановился и на Сенечку странно посмотрел)…

– Вдруг дверь открылась! Хочешь верь, хошь не верь, а она сама открылась! Я вошел, там темно, и нету никого… Это как понять, а? Может, врут, что Его нету?

– Что ты хочешь сказать? – воззрился Сенечка на человека в солдатской длинной шинели.

Но тот не ответил. Дернул за веревку и пошел, наклонясь вперед. И Сенечка, оглянувшись на сестру, потянул. Инна сидела на санках, низко опустив голову, обвязанную темно-красным платком, и, кажется, спала. Ветер сорвался с плывущих над городом косматых туч, свистнул, ударил снежным зарядом.

На Марсовом поле, близ заколоченного досками памятника Суворову, солдат и Сенечка простились.

– Спасибо, – сказал Сенечка, – ты здорово мне помог.

Солдат прищурился на него ну в точности как артист Чирков, игравший Максима, и ответил:

– Это ладно, что помог. А вот надо, чтоб сестру сберег.

Кивнул и зашагал к своей батарее. Снежный заряд странно быстро замел его длинную фигуру.

На Кировском мосту бешеный порыв ветра чуть не сбил Сенечку с ног. (Он, надо сказать, и вообще-то был субтильный, некрупного сложения, а теперь еще и ослабленный дистрофией.) Из последних сил он дотащил санки до причала, до трапа «Иртыша». Развязал ремень, снял Инну с санок. Сверху удивленно смотрел на них вахтенный у трапа.

– Ты сможешь идти по трапу? – спросил Сенечка сестру. – Ну, по лестнице.

– Не знаю, – прошептала Инна.

Она, сделав несколько шагов, опустилась, села – не было сил подниматься на высокий борт плавбазы. Сенечка поднял сестру – а у него откуда силы взялись? – и понес вверх по трапу. Там уже стоял, вызванный вахтенным, помощник командира «Иртыша»…

Ну и покатилось, перекидываемое, как футбольный мяч, «дело» о непозволительном приносе ребенка на боевой корабль. Накормить-то Инну, конечно, накормили: в кубрике, где размещалась команда «эски», в обеденный час ее усадили за стол рядом с Сенечкой и налили