Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

class="p1">Сергеев провел жену в свою каюту, и вскоре пришел вызванный радист Малякшин со своей сестрой. Инна оробела, воззрившись на незнакомую женщину. Римма заговорила с ней приветливо, спросила, умеет ли девочка читать, рисовать, петь. Инна отвечала односложно, взявшись обеими руками за края вязаной шапочки и натягивая их на уши, словно не желая ничего слышать. На вопрос, какие стихи знает наизусть, она ответила:

– Я знаю много стихов. Только не буду читать.

– Почему? – удивилась Римма.

– Не хочу.

– Ну и правильно, – вмешался в женский разговор Сергеев с легкой такой улыбочкой. – Я тоже их не люблю – стихи. Кому они нужны?

– Товарищ командир, – не понял его скрытого юмора Малякшин. – Что это вы говорите?

– Тебе, Сенечка, стихи нужны, знаю. А нам с Инной – нет. Ну их!

И тут девочка засмеялась, она ведь была смешливая.

Короче говоря, постепенно освоилась Инна с пугающей мыслью, что чужие тетя и дядя хотят взять ее к себе и удочерить. «Инка, – сказал Сенечка, – тебе у них будет хорошо». Она верила брату. Никого ведь больше у нее не осталось.

Оформление тянулось почти три недели. И настал в конце мая день, когда горнист последний раз сыграл корабельной любимице сигнал, призывающий к субботней большой приборке: «Иван Кузьмич, Иван Кузьмич, бери кирпич…»

Глава одиннадцатая

Лодки первого эшелона вышли в море

Белые ночи – прекрасны.

«Твоих задумчивых ночей прозрачный сумрак…» Удивительна эта прозрачность ночной синевы, объемлющей спящий город, его дворцы и площади, мосты над рекой, темную зелень его садов. Нет, синий сумрак не скрывает разрушений, завалов, стен, избитых осколками бомб и снарядов. Он, удивительный сумрак, прозрачен, как чистая вода. У него свой воздух, своя тайна…

Белые ночи – опасны.

Тебе надо пройти из Ленинграда в Кронштадт, расстояние невелико, но прозрачный сумрак белой ночи не укроет тебя от глаз противника. Ты весь у него на виду. И ты идешь узким фарватером под огнем немецких пушек, и десятиметровая глубина не позволяет твой подводной лодке погрузиться, скрыться под водой…

Тихо шелестя электромоторами, шла по Большой Неве «эска» капитан-лейтенанта Сергеева, а за ней – «щука» капитана второго ранга Кожухова. Три морских охотника сопровождали их – один катер в голове конвоя, два по бокам.

Сомкнув каменные плечи, темными провалами окон глядели на уходящий конвой невские берега, укрытые синим сумраком. Конвой миновал причальные линии торгового порта, прошел вдоль длинного, как белая ночь, мола и – вместе с невской водой – влился в залив. Началась неогражденная часть Морского канала. Тут в лица подводников, стоявших на мостиках субмарин, ударил сырой и широкий норд-вест. То был воздух моря, непохожий на застойный, горьковатый, отравленный войной воздух осажденного города.

Но слева темнел приземистый южный берег, занятый противником, Стрельна, а за ней Новый Петергоф – и оттуда выбросился прожекторный луч и прошелся, вглядываясь, по мостикам «эски» и «щуки», по рубкам морских охотников.

– Ну, сейчас начнется концерт, – сказал командир «эски» Сергеев с биноклем у глаз.

И точно: на южном берегу мелькнули быстрые вспышки света, а затем раздались хлопки орудийных выстрелов и нарастающий свист снарядов.

– Дым! – донеслась с головного охотника резкая команда.

Разрывы снарядов грохнули один за другим с перелетом. А из трубы дымаппаратуры на корме катера уже валили белесые клубы дыма, и ветер разматывал их, наносил на подлодки. Шли в желтоватой мгле дымзавесы, дыша ее кислым духом. Снаряды свистели, рвались вслепую, и уже ударили по южному берегу кронштадтские батареи – началась артиллерийская дуэль.

Словно раскатами грозы полнилась белая ночь. Прикрытые дымзавесой, шли по Морскому каналу две субмарины и три катера-охотника. Слава морскому богу Нептуну, без потерь проскочили открытое место.

Сквозь редеющий дым впереди проступил прямоугольный силуэт островка Кроншлота. А вот и выплыл, будто из сказки о волшебных городах, византийский купол Морского собора.

С рейдового поста замигал прожектор, требуя позывных приближающегося конвоя.

От Купеческой гавани, у гранитных стенок которой расположилась бригада подводных лодок, до улицы Карла Маркса минут десять ходьбы.

Почти что бегом покрыл это расстояние лейтенант Травников июньским вечером. Еще солнце не зашло, хоть уже и низко нависло над западной стороной Кронштадта, – красный шар, усеченный сверху облаком, над красным мрачным корпусом полуэкипажа.

Вот и дом номер пять, обнаживший рыжую кирпичную кладку в тех местах, где осыпалась штукатурка.

Травников постучал. Дверь отворила тощая женщина в кофте и юбке защитного цвета. Травников помнил ее, соседку.

– Здрасьте, – сказал он. – А Редкозубовы дома?

Но он уже слышал: из редкозубовских комнат доносились громкие голоса, там вопила женщина: «Что ты хочешь от меня? Сам распустил ее!»

– А-а, вы Валентин? – сказала соседка, вглядываясь в Травникова. – Заходите. Дома они.

Оттуда, из конца коридора, донесся бас Редкозубова: «Ты мать! Значит, должна!» – «Ничего я не должна!» – В женском крике была истерическая нотка.

Травников постучал в их дверь. Голоса сразу смолкли.

– Чего надо, Игоревна? – спросил оттуда Редкозубов.

– Это я, Валентин, – сказал Травников. – Можно войти?

– Заходи, – раздался бас после паузы.

В комнате с окном на восток было темновато, еще не зажгли электричество. Редкозубов сидел на диване, в серой майке и засученных штанах, держа ноги в большом тазу с водой. Из-за стола с неубранной посудой поднялась женщина лет сорока пяти, с обвязанной по лбу головой, и уставилась на Травникова светло-карими, точь-в-точь как у Маши, глазами. Выражение ее лица было напряженное, бледные губы плотно сжаты…

– Ага, – прогудел Редкозубов, без улыбки глядя на гостя, – ты в офицеры вышел.

– Здрасьте, Федор Матвеич, – сказал Травников. – Добрый вечер, Капитолина Федоровна. Рад познакомиться.

– Здравствуйте, – не сразу ответила женщина, поправляя волосы над повязкой. – Вы Валентин, знаю, а по отчеству как?

– Да не надо по отчеству. Просто Валя. А Маша – ее что, нет дома?

– Вы садитесь, – сказала Капитолина Федоровна, суетливо сдвигая на столе тарелки. – Маши нет… скоро, может, придет…

– Может, придет, – подтвердил Редкозубов, – а может, нет.

Он начал вытирать полотенцем синеватые ступни.

– А где она? – спросил Травников, садясь.

– У Корзинки своей, – проворчал Редкозубов.

– Маша к подруге ходит, к Тамаре Корзинкиной, – уточнила женщина, – помогает ей… больная дочка у Тамары… Вы посидите, Валентин… Сейчас я…

Заметно растерянная Капитолина Федоровна вышла в смежную комнату.

– Двадцать первого, – кивнул ей вслед Редкозубов.

– Что двадцать первого? – не понял Травников.

– Шарахнули в госпиталь двадцать первого сентября. Ну, бомбежка. С тех пор она… Контузило ее сильно.

Редкозубов сунул ноги в тапки. Прохромал к буфету, вынул бутылку и пару стаканов, поставил на стол. Рубашку-ковбойку надел навыпуск.

– Давай, – сказал он, садясь напротив Травникова. – Обмоем твои нашивки.

– Федор Матвеич, может, не надо? Подождем, когда Маша придет.

– Надо. – Редкозубов налил спирт в стаканы. – Она придет или не