Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

В отсек прибежал старшина группы трюмных Мирошников, принялся обстругивать деревянный клин. Потом ударами кувалды Мирошников вогнал клин в щель. Поступление воды прекратилось, но набралось ее в трюме отсека довольно много. Командир велел пустить помпу для ее откачки.

Травников вызвал в отсек фельдшера Епихина. У Мелешко была окровавлена правая рука – поранил о рваные края щели. Епихин примчался со своей сумкой, начал промывать, обрабатывать рану. Мелешко сидел на краю койки с отрешенным видом. Совсем не был он похож на себя прежнего, улыбчивого и наивного, – так подумал о нем Травников. И еще он подумал, что лодка, возможно, наткнулась на затонувшее судно. Может, на «Лугу», на которой он шел из Таллина. Или на «Скрунду», тоже потопленную в том проклятом августе. Много их, судов, погибших в таллинском переходе, лежало на холодном дне Финского залива. Недаром этот залив получил прозвище «суп с клецками»…

Тут возобновилась бомбежка. Шум помпы демаскировал «эску», и сторожевые катера вновь ее настигли. Глубинные бомбы рвались правее ее курса, и Сергеев повернул влево, приказав остановить помпу. Но финны, конечно, слышали шум лодочных винтов. Взрывы опасно приблизились…

– Стоп моторы, прямо руль! – крикнул командир. – Ложиться на грунт!

Лодка затаилась, были застопорены все механизмы. И даже топать по металлической палубе запретил командир. Ходить в носках! Не разговаривать громко! Ни малейшего звука не должны услышать гидроакустики на катерах-охотниках.

Бомбометание то стихало, то начиналось вновь. Финны не жалели глубинных бомб. «Эска» содрогалась, лежа на грунте. Патроны регенерации уже не помогали, в отсеках воздух как бы уплотнился, насыщенный углекислотой, – все труднее дышали люди. В тусклом аварийном свете влажными пятнами белели их лица.

Травников задремал, сидя на разножке. Вдруг очнулся, огляделся. «Сколько – вторые сутки лежим? – подумал он. – Или уже третьи? Сколько – сорок три, кажется, я насчитал разрыва „глубинок“… Вроде бы тихо… только дышать нечем…»

– Мелешко, – позвал он, с трудом шевеля языком. – У тебя кровь под носом… есть у тебя платок… вытереть?..

Мелешко повел на него взгляд воспаленных глаз и пробормотал что-то.

– Что ты сказал? – Травникову послышалось слово «Каховка». – Что ты сказал, Мелешко?.. Какая Каховка?

Но тут – будто гром грянул:

– В носу-у! – Голос командира Сергеева из переговорной трубы взорвал тишину. – По местам стоять, к всплытию! – И – вскоре: – Артрасчеты – в центральный!

В оцепеневшие отсеки вернулась жизнь. Затопали башмаки. Зазвучали голоса. Мотористы готовили к запуску дизеля. С ревом продуваемых балластных цистерн лодка всплывала в крейсерское положение.

Оглушительно хлынул свежий воздух из рубочного люка, открытого командиром. Сергеев, подняв тяжелую верхнюю крышку, поднялся на мостик, за ним выскочил сигнальщик Лукошков. Травников и его торпедисты, они же и артиллеристы, висели на трапе, скопились в рубке, ожидая команды «К орудиям!».

«Верное, верное решение – схватиться с противником в артиллерийском бою, – подумалось Травникову. – Лучше бой, чем медленное удушье…»

Но вместо команды «К орудиям!» последовала другая:

– Оба полный вперед! – И – вслед за ней: – Отбой тревоги! Очередной смене заступить на вахту!

Артрасчеты вернулись в свои отсеки. Бодро отбивали полный ход дизеля, работая и на зарядку батареи. По отсекам сквозь раскрытые двери гулял ветерок вентиляции.

Травников, заступив вахтенным офицером, поднялся на мостик. Вот оно что – туман! Плотный, липкий, он лежал на воде, как бы примяв ее волнение. Туман, значит, и избавил лодку от преследования.

Недаром «эску» командира Сергеева считали везучей.

Сдержанно чертыхался штурман Волновский. Он поднялся на мостик, чтобы определиться астрономически – взять секстаном высоту какой-нибудь звезды. А вместо неба над головой – сплошная перловая каша. Мог бы ее пробить маяк на острове Кери, к которому, по счислению, приближалась «эска», но маяки погашены в чертовом Финском заливе.

– Ну и плавание! – пробормотал Волновский, закончив это восклицание общеизвестной формулой.

Тут сигнальщик Лукошков, с биноклем у глаз, сказал неуверенно:

– Слева двадцать… не пойму чтó, товарищ командир… вроде торчит там что-то…

Ну Лукошков!

– Молодец! – сказал Волновский.

Он всматривался в указанном направлении, но, кроме колышущихся полос тумана, ничего не видел. Однако глазастому сигнальщику можно было поверить. Именно там, двадцать градусов влево, и ожидал штурман, что откроется маяк Кери. Он дал командиру истинный курс к устью Финского залива.

«Эска» вышла в Балтийское море и направилась на заданную позицию – к Норчёпингской бухте. В шведские территориальные воды было запрещено заходить. Швеция соблюдала нейтралитет, но продавала Германии железную руду, – вот и ходили в этих водах германские транспорты-рудовозы. Они-то и были целью для подводных лодок.

Несколько суток «эска» командира Сергеева выжидала, днем под водой, а ночью всплывая для зарядки батареи и вентилирования отсеков. Стояла редкая для неспокойной Балтики штилевая погода. Сергеев видел в перископ гладкую воду, освещенную солнцем так мягко и золотисто, словно и не было никакой войны.

Ясным было ночное небо. По очереди поднимались на мостик покурить. Солнечного света который уже день не видели в тесной стальной «коробке», так хотя бы лунного и звездного света хлебнуть.

Закончив сеанс ночной радиосвязи с базой, поднялся на мостик Семен Малякшин. После долгого сидения в тесной жаркой радиорубке до чего приятно было вдохнуть широкий воздух моря. Малякшин закурил самокрутку, неспешно оглядел небо, отыскал на нем звезду Арктур, альфу Волопаса, и – по придуманной еще до войны привычке – послал мысленный привет тамошнему обитателю-арктурианину.

А Волновский только что зеркальцем секстана «посадил» Полярную звезду на линию горизонта. Штурманы, известно, обожают, когда ночное небо безоблачно – ясно прочерчен горизонт. Волновский закурил «Беломор» и обратился к Малякшину:

– Ну что, Сенечка, нашел свой Волопас?

– Да. Вон он, – указал Малякшин.

– А мне больше нравится Орион.

– Понятно, товарищ старший лейтенант. Тоже красивое созвездие.

– Ну-ка, найди его.

Сенечка и Орион, похожий на восьмерку, отыскал среди скопища звезд и ткнул в него пальцем.

– А как называется альфа Ориона? – продолжал штурман ночное развлечение.

– Бетельгейзе, – сказал Сенечка. – Вон она горит. Яркая.

– Великий астроном! – Волновский одобрительно хлопнул его по плечу. – Кончится война – поступишь в училище Фрунзе. Будешь штурманом.

Пятые сутки начались, когда ранним утром обнаружили транспорт, вышедший из Норчёпингской бухты. Сергеев пошел на сближение, выстрелил, но – чертов штиль! – на транспорте увидели след идущей торпеды и успели отвернуть. Транспорт устремился обратно – в шведские территориальные воды.

В тот же день, ближе к вечеру, обнаружили конвой, идущий с севера. Восемь транспортов насчитал Сергеев, и были они, по-видимому, «в полном грузý». Наверное, шли из Лулео – шведского порта, где производилась погрузка железной руды. Их сопровождали четыре сторожевых корабля. (Тут надо заметить, что немцы, перегородив Финский залив, полагали, что их плаванию русский флот не угрожает. Об этом свидетельствовало то, чтó увидели лодки первого эшелона, прорвавшие заграждения и