Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

Граненые стаканы чокнулись незвонко. Редкозубов мощными глотками выпил до дна. Валентин споловинил: этот спирт плохо шел в глотку, хоть вроде и привычна она уже была к «наркомовским ста граммам». Федор Матвеевич еще налил и пустился рассказывать в своей обрывистой манере, какая туча налетела 21 сентября на Кронштадт.

– Бомбы по гаваням, по Морзаводу. По всему городу, понятно? Даже и в Морской госпиталь, прямо в те… трапевтическое отделение. В приемный покой. Капу там контузило, вот. Месяц лежала, молчала. Головные боли все время. Ее друг там кокнулся. Доктор…

– Ты про себя расскажи, – раздался голос Капитолины Федоровны, она из смежной комнаты вошла. – Что же вы без закуски пьете?

– А есть у тебя? Так давай.

Травников поразился: в комнату вошла словно другая женщина. Она сняла с головы повязку, причесалась и переоделась. Вместо мятого халата на ней теперь было шелковое платье вишневого цвета. Ну просто красивая женщина – очень похожая на Машу. Только в глазах что-то тревожное…

– Вот. – Она поставила на стол сковородку с белесыми оладьями. – Это пшённики, – пояснила, кладя перед мужчинами тарелки и вилки. – Извиняюсь, что больше ничего нету.

– Спасибо, – сказал Валентин, – вы не беспокойтесь, я не голоден.

– А я как раз голодный. – Редкозубов ткнул вилкой в пшённик. – Эх, теперь-то ничего, прибавили. Вот зимой! Ну давай, Валентин, – поднял он стакан. – Поскольку живые остались, значит уважим.

– Что уважим?

– Ну что? Флот Балтийский. – Редкозубов осушил свой стакан, вытер ладонью губы, приподняв усы. И, жуя пшённик, спросил: – Тебе налить, Капа?

– Нет. – Женщина села у дальнего края стола и отрешенным взглядом уставилась в окно, за которым медленно угасал светлый вечер.

– Нет так нет. Ты, Валентин, знаю, на суше воевал. А у нас тут! Двадцать третьего опять был налет – небо черное от них. Двести пятьдесят бомбардировщиков!

– Я слышал, – сказал Травников. – «Марат» разбомбили в тот день.

– Да, «Марат». Я как раз на «Марат» и шел. Вчетвером со своей бригадой. Мы там сорокапятки, которые на башнях, меняли на новые, значит, автоматы. Почему не пьешь?

– Пью, Федор Матвеич. Только сразу не могу.

– Эх ты! Шли, значит, чтоб закончить. Думал в тот день закончить. А тут! Как завыла тревога! Как пошли они пикировать!

Редкозубов добавил крепкое выражение.

– Маму убили в тот день, – сказала Капитолина, глядя в окно. – Она в очереди стояла. У Татарских рядов очередь была в булочную. Хлебную карточку отоварить. Бомба там рванула.

– Сочувствую, – сказал Валентин. – Очень сочувствую.

– Да. – Федор Матвеевич плеснул еще в стаканы. – Значит, за память. Чтоб Таисье на том свете хорошо было.

Мужчины выпили, помолчали.

– Маме там хорошо, – сказала Капитолина, взглянув на Травникова. – Она в Бога верила.

Сколько же ей, Капитолине, было лет тогда, в конце 1908 года? Лет семь, ну да, никак не больше. Холодным декабрьским днем мать, Таисия Петровна, надела на нее теплое пальто на ватине, с башлыком и повела в Андреевский собор. Идти было недалеко, по Соборной-то улице, а там – такая собралась толпа! Ну весь Кронштадт. И господа в дорогих шубах стояли со свечками, и простые люди, и особенно много женщин. Многие плакали. Капитолина услышала, как мама всхлипнула. Взглянула на нее – мамино круглое лицо было мокрое от слез.

Да и ей, Капитолине, захотелось плакать, когда медленно приблизились к гробу, в котором лежал он, отец Иоанн. У него было худое вытянутое лицо с бородкой, глаза закрыты. Лоб высокий, белый, и лента поперек лба. «Перекрестись, – тихо сказала Капе мама. – Поклонись».

Осанистый батюшка отпевал покойника, женский хор подхватывал высокими голосами. Со стен храма смотрели святые люди с грустными лицами, это были, как рассказывала мама, праведники, но она, Капа, не очень понимала, чтó это означает. Ее заинтересовал один из двух мальчиков, помогавших священнику. На нем тоже была ряса, а сам он был белобрысый, и над затылком у него волосы торчали, как косичка. Вот он подал священнику кадило, и тот замахал им, и дымок пошел сладковатый.

Капе хотелось, чтобы он, белобрысый, на нее посмотрел, но, конечно, мальчику было не до нее. Вот бы, подумала она, заплести ему косичку, – ей даже смешно стало от этой мысли. «Крестись, поклонись», – тихо сказала мама.

Опять Капа мысленно вернулась к покойному отцу Иоанну. О нем много хорошего говорили в Кронштадте. Как он раздавал деньги бедным людям, а одному бездомному, рассказывали, отдал сапоги, сняв их со своих ног. Его, отца Иоанна, к самому государю возили. Он не только тут, в Кронштадте, но и в Петербурге излечивал людей от болезней. Привезли его к больной княжне, фамилию Капа не запомнила, ну, к девочке, у которой ножки не ходили, так она как увидела отца Иоанна, так встала и пошла. Чудо!

Отпевали долго, а потом отца Иоанна увезли хоронить в Питер. И долго мела в тот день, запомнившийся Капе, метель.

Как же круто все изменилось через десять лет! Веру в Бога отменили, с церквей кресты порушили. Про Иоанна Кронштадтского объявили, что никакой он не праведник, а обманщик, алчный стяжатель. Соборную улицу переименовали в улицу Карла Маркса. А в тридцать втором году взорвали Андреевский собор, разнесли в куски, в прах. Пустырь остался на месте храма. Проходя мимо этого пустыря, Таисия Петровна крестилась, слезы утирала. Бормотала что-то об Антихристе.

– Мама в Бога верила, – сказала Капитолина, взглянув на Травникова.

Тот промолчал, кивнул только слегка: дескать, понятно, что у старых людей остались предрассудки от прошлых времен.

– Пей, Валентин, до конца, – строго сказал Редкозубов. – За память. Ну вот, – продолжил он, проследив, чтоб Травников осушил стакан. – Мы до «Марата» не дошли. Как его начали бомбить, так мы сыпанули с Усть-Рогатки в Петровский парк. Повалились под дубы и лежим. На «Марат» со всех сторон пикировали. И до нас, значит, осколки. Такой грохот! Я оглох. Ну все, думаю, отстрелялся! Бомба в тонну! Я видел, на «Марате» фок-мачта со всеми пристройками повалилась. И черный дым во все небо! Ты понял? Нос оборвали с фок-мачтой и первой башней. А вторую башню повредили, но не совсем. Вот я и делаю. Ремонтируем.

– Понятно, – сказал Травников.

– Лучше меня никто ее не знает.

– Кого – ее?

– Ну, башенную артиллерию. Раньше, конечно, были. Бруль, например, кондуктóр по артиллерии. Он знал. Его, Бруля, расстреляли. Ну давай еще, Валентин.

– Больше не могу.

– Нет так нет. – Редкозубов налил себе и выпил залпом. – Да-а. Твой тоже башню знал, – кивнул он дочери. – С соображением был комендор. А что осталóсь? Только книжка от него и осталáсь – называется «Овод». Он бы далеко пошел, если б не это… – Редкозубов пошевелил пальцами изувеченной правой руки.

– А что случилось? – спросил Травников.

– Он погиб при