Люди живут семьями - Анатолий Данильченко

От людей она таилась, только с Ксюшей делилась своими тревогами, перед ней одной раскрывала душу. Выбрав свободную минутку, бежала к ней и, забившись куда-нибудь в уголок, шептала взволнованно:

– Не возвернется он, Ксюш, не возвернется, сестрица. Что я ему, седая старуха? К дочкам поедет, к законной своей. Видать, уже поехал.

– Не наговаривай на себя, – отвечала Ксюша. – Какая ты старуха? На год моложе его. А седина тебе идет, ей-богу, идет. Да ты красивая, Наталка! Обещал, значит, вернется, не такой он человек, чтобы обманывать.

– Правда, Ксюш, не такой, – оживала Наталья и прикрывала платком седые волосы. – Это ж такой человек… это ж… прямо сказать не могу!

– Ну вот. А ты сомневаешься.

– Две недели письма не было… Боюсь, поехал к своей.

– А откуда последнее прислал?

– Да оттуда, из-за границы.

Ксюша улыбалась своей скупой, грустной улыбкой и успокаивала:

– Чего ж ты боишься? Служит, значит, вернется, Натальюшка. Любит он тебя, ей-богу, любит.

От этих слов Наталья стыдливо прятала глаза и чувствовала, как от счастливого волнения кровь приливает к щекам.

В семье Лапицких также ждали возвращения Левенкова.

Еще в сорок четвертом он писал, что служит в одной части с Савелием, видел его гибель и сам похоронил после боя. Антип Никанорович и Ксюша верили в возвращение Левенкова в Метелицу и вселяли эту веру в Наталью.

Пришел Левенков в первых числах августа.

Наталья в это утро была на дальнем от станционного шляха поле и не знала о возвращении Левенкова. Сообщил ей об этом Артемка.

– Тетка Наталья! Тетка Наталья! – закричал он еще издали. – Дядька Сергей возвернулся! У нас он!

В первую минуту она невесть чего перепугалась и растерянно стояла среди поля, не в состоянии сдвинуться с места. Как возвернулся? Ну да, вернулся, как все. Но почему у Лапицких? Да потому что где же ему еще быть? Ведь хата ее сгорела, и живет она теперь в небольшой времянке, почти курятнике. Вот дура баба… В следующую минуту Наталья уже торопилась в деревню, а Артемка, еле поспевая за ней, пояснял:

– Командир он, тетка Наталья. Девять звездочек: тут четыре, тут четыре и тут одна, – указывал он на плечи и на свой загорелый лоб. – Как у папки на фотокарточке, только у папки пять было.

– Ага, Артемка, ага… Офицер он, капитан. Как он?

– Что – как?

– Ну, на вид?

– Обыкновенно, – ответил Артемка разочарованно, будто хотел сказать: при чем тут вид, когда разговор идет о звездочках?

– Он с дедом?

– Не, один. Дед с дядькой Тимофеем пошел.

– Ага, ну да, конешно… – И она прибавила шагу.

Левенков поджидал во дворе. И опять Наталья растерялась, не зная, что делать: то ли кинуться на шею, то ли руку протянуть. Так и стояла у калитки, пока Левенков сам не обнял ее.

Сколько раз она представляла эту встречу, давала себе слово не расплакаться, потому как неловко, по деревенским понятиям, пускать слезу незаконной жене, а получилось совсем наоборот.

– Ну, что ты, Наталья, перестань, – смущенно бормотал Левенков у нее под ухом.

Наталья вытерла слезы и застыдилась глядевшего на них Артемки.

– Передай мамке и деду, мы вечером наведаемся. Пойдемте, Сергей Николаевич. С дороги, видать, голодные…

– Что же ты меня на «вы»? – удивился Левенков.

– Прости, – смутилась она. – Это я так… сама не знаю, чего вдруг…

Приведя Левенкова к себе домой, Наталья наконец поверила, что он вернулся к ней и с ней останется.

* * *

Как дорогого гостя встретили Левенкова Лапицкие. Впятером они сидели за столом в саду, под окном трехстена. Прося, видно, уходилась за день в поле и вместе с детьми отправилась спать. На подоконнике стояла лампа, бледно освещая стол и ближайшую яблоню. Дневной ветер угомонился, стояла тишина, только чуть слышно шепелявила листва, да что-то шуршало в пересохшем огуречнике на грядках. Вверху перемигивались яркие звезды, но с освещенного лампой пятачка ночь в саду казалась черным занавесом, будто они сидели не за столом возле хаты, а на дне глубокого колодца. Наталья с Ксюшей примостились у стенки, Тимофей и Левенков – напротив, на свету, дед Антип – в голове стола.

Зная, что ее лица не видно в тени, Наталья не сводила глаз со своего Сергея Николаевича и, счастливая, прижималась к покатому Ксюшиному плечу. Рядом с Ксюшей было неловко за свою улыбку, за взволнованный шепот, за нечаянный смех, как будто выставлялась перед ее горем, но с собой она ничего не могла поделать – радость так и прорывалась наружу: радость за себя, за найденное наконец счастье, радость за Левенкова, за то, как он складно и умно говорит, за то, что в семье Лапицких стал близким человеком, завоевал дружбу Тимофея и деда Антипа. Ей было хорошо известно, как нелегко добиться дружбы такого человека, как Тимофей, не говоря уже об Антипе: не те мужики, что с каждым полезут целоваться. И хотя Наталье было неловко перед Ксюшей и она сдерживала свою радость, но делала это неохотно. Теперь ей надо было, чтобы и другие радовались вместе с нею.

Левенков держал себя перед Ксюшей как виноватый. Весь вечер взгляд его сторонился Ксюши, и речь постоянно сбивалась, когда рассказывал о Савелии. И Наталья переживала за него.

Левенков рассказал, как в июле сорок четвертого к ним в часть перевели Савелия, как они познакомились и быстро сдружились, а потом, ровно через четыре месяца он его похоронил. Что перевели из штрафного, умолчал.

– Обидно погиб Савелий. Шальная пуля… – Левенков хрустнул пальцами и уперся взглядом в свои руки. – Под Варшавой было, польскую деревню брали… Орудия выкатили на самую околицу, чтобы в упор бить. Сначала его ранило в ногу. Рана легкая – месяц госпиталя, не больше. А когда санитары стали относить в безопасное место, шальной пулей… прямо на носилках. Санитары и не заметили – когда, потом уже спохватились.

– Смерть – дура, – протяжно сказал дед Антип. – Ей все одно, кого и как. Нет бы выбирала. Тут у нас один возвернулся, Захар Довбня. Ты его, видать, не знаешь… – Он пробормотал еще что-то себе под нос и умолк.

– Могилка осталась? – спросил Тимофей.

– Осталась. Да. В братской могиле его… на станции Домбровизна. Вам сообщили адрес захоронения?

– Он как, сразу?.. – спросил Тимофей и осекся, видать поняв, что об этом в присутствии Ксюши спрашивать не следовало.

– Да-да, сразу, – ответил Левенков поспешно. – Прямо на носилках, тихо, санитары даже не заметили…

При вопросе Тимофея Наталья испуганно и жалостливо прижалась к Ксюше, но Левенков утаил правду о