Полонное солнце - Елена Дукальская

свой интерес необходимостью в охране, какую ему смог бы обеспечить этот умелый мальчишка, китаец как-то вызвал его на переговоры и сказал что-то такое, отчего Ромэро спал с лица, ушел, даже не пытаясь спорить, и будто бы затих на время, словно чего-то испугавшись. Юну было очень интересно, чем Линь сумел остановить интерес Ромэро, но тот не ответил на его расспросы и запретил даже упоминать об этом разговоре. И только его сын ничего не имел против того, чтобы сбыть парня такому богатому человеку, готовому заплатить за него любые деньги. Судьба школьного прислужника, каким он видел Юна, жадного наследника волновала менее всего. Он ненавидел мальчишку за странное расположение отца к нему, о котором быстро узнал от доброхотов и поторопился сбыть его с рук, даже не удосужившись проявить хоть толику интереса, почему, в сущности, его отец так ценил этого парня? Сын Линя понимал лишь один язык, который был ему знаком и понятен – язык денег. Все, что выходило за края этого понимания, его интересам не отвечало. Мальчишка виделся ему лишь досадной помехой на пути к богатству, на которое, судя по его же словам, тот претендовал. Сын Линя так и не понял, что парень не жаждал сокровищ, каких у учителя не оказалось вовсе, а просто хотел, чтобы ему дали свободу. И более ничего!

– Меня ждет мой хозяин, господин Ромэро. Позволь мне пройти! Я не могу говорить с тобой! – Юн осторожно отодвинул Ромэро со своей дороги, намереваясь уйти. Он понимал, что играет с огнем. Какие бы чувства он не испытывал к проклятому Ромэро, грубить ему он не имеет права. Он раб. Слуга. Самый ничтожный человек в доме. Любое его сопротивление будет жестоко подавлено. Господин Веслав сам сказал ему об этом… И что теперь делать? Как выйти из сложившегося положения? Угораздило же его попасться на глаза этому гаду!!!

Ромэро покраснел от гнева, видя, что мальчишка собрался уходить, не желая подчиняться. Глаза его налились кровью, и рука его сама собой потянулась к поясу, будто в тщетном стремлении отыскать там хоть какое-то оружие. Но у него не было даже кинжала, чтобы пригрозить непокорному парню. Ромэро с досадой топнул ногой. И оглянулся. Из дверей его комнаты как раз вышел второй его слуга, крупный и крепкий, с сухой, желтоватой и болезненной по виду кожей. Длинная рубаха неопределённого цвета доходила ему почти до колен, прикрытых высокими старыми сапогами, удачно скрывавшими своими мятыми голенищами дыры на видавших виды штанах.

– Забери у недоноска этот чертов кувшин! И заставь его зайти ко мне в покои! Живо! – Приказал ему Ромэро, отправляясь к себе.

Юн замер, глядя снизу вверх на раба. Тот был выше его на целую голову и походил на быка, что стоит, насупившись и выбирает, кого же насадить сейчас на свои рога. Пытаться отбиться от него, означало бы, что Юн пойдет не только против Ромэро и его прислужников, но и против приказа хозяина не вступать с Ромэро в перепалки.

Раб молча забрал у замершего юноши кувшин с водой и, крепко взяв его за плечо, потащил за собою. Пальцы его были железными, а взгляд абсолютно пустым. Он тупо исполнял приказание, не испытывая при это никаких чувств к своему пленнику. В покоях Ромэро он с силой вытолкнул Юна на середину комнаты и с поклоном передал кувшин Ромэро. Тот брезгливо глянул внутрь, вытерев руку о свою рубаху и взявшись за горлышко:

– Что у тебя в кувшине, костлявый дурак? Вино? – Ромэро глядел на Юна со злобой. Его неприятные неровные пальцы медленно скользили сейчас по краю кувшина, и Юн понял, что придется вернуться в кухню за новым. Эту посуду, испачканную руками Ромэро, он хозяину не понесет ни за что.

– Там простая вода, господин Ромэро. – Юн старался говорить спокойно, лихорадочно соображая, что делать.

– Сейчас посмотрим! Ну-ка, проверь, Божан! Возьми кувшин и попробуй! Живо! – Приказал Ромэро лохматому молодому рабу. Тот шагнул, было, вперед, протянув дрожащую руку к кувшину, но второй слуга легко оттолкнул его с дороги:

– Давай я, господин. Сам испробую. Божан – дурень, каких мало. Он даже не найдет отличий меж водой и вином.

И, не дожидаясь разрешения, он выхватил кувшин из рук Ромэро и, некрасиво причмокивая, отпил из него. Вода побежала по небритому подбородку, кадык на худой шее задергался, и он недовольно скривился:

– Простая водица, господин. Даже не холодная. И вкус противный! Тиной отдает! И тленом!

Юн стоял неподвижно, глядя прямо перед собой. Внутри все кипело от возмущения. Тамир не смог бы налить ему такую воду. Никогда! Он сказал, что вода свежая и чистая. Что-то тут не так.

– Тебе повезло, что ты не посмел меня обмануть, недоносок!

Ромэро довольно резво для его фигуры шагнул к Юну, рассматривая его. Его глаза, цвет которых с трудом можно было определить, так как он щурил их, медленно скользили по лицу Юна, осматривая каждую черту. Он покачивал головой, будто не особенно доверяя тому, что видит…

Затем поднял свою пухлую руку и медленно сжал его подбородок. Да что же они все тянут руки к его лицу-то?!! Юн откинул голову назад.

– Стой смирно, гаденыш! Я еще не все рассмотрел!

Юн вновь отстранился, еле заметно морщась.

– Шевелиться станешь, когда я позволю. А не то рассержусь!

Юн сжал руки в кулаки. И Ромэро, заметив это, улыбнулся неприятно. На его голове по-прежнему был надет войлочный колпак, надвинутый по самые брови и скрывающий в своей тени выражение глаз. Из-за этого цвет их был и не понятен сейчас.

– Не дергайся, сказал! – Произнес Ромэро резко. – Ответишь правдиво на мои вопросы, и я, так и быть, отпущу тебя…

Он наклонился совсем близко к юноше, медленно намотал пряди его волос себе на руку и с силой потянул. Пальцами второй руки он продолжал сжимать его подбородок. И спросил хрипло:

– Где?

– Что? – Юн старался не глядеть на этого человека, но тот все одно повернул его лицо к себе:

– Ты знаешь, о чем я говорю, мерзавец… Та вещь… Где она?

Его глаза недобро сверкнули. Он с силой сжал щеки Юна своими, как оказалось, стальными пальцами, будто пытаясь проделать в них дыры.

Юн ничего не понимал. Чего от него хотят? О чем он знает? Какая вещь?

Ромэро меж тем приблизил свое лицо почти вплотную к лицу юноши, наслаждаясь его кажущейся беззащитностью. Неприятная кривая улыбка возникла на его губах. Юн нашел, наконец, в себе силы поглядеть ему в глаза. И