Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

показался бревенчатый дом, хозяйственные постройки и банька подле замёрзшего лесного озерца. На краю поляны, освещённой холодным светом зимней луны, в том месте, куда выходила узкая просека, стоял муж средних лет в обычной рубахе и портах с поясом, на котором виднелась рукоять ножа в ножнах из лосиной кожи. На ногах валенки, на плечи накинута овчинная безрукавка. Из-под шапки виднелись длинные волосы. Мороз стал к ночи крепче, и полозья саней скрипели по снегу. Едва они приблизились, два больших лохматых пса у ног хозяина, похожие на волков, зарычали, вздыбив шерсть на загривке, но человек сурово им что-то сказал, и они замолчали, косясь на приезжих.

– Здрав будь, Берест, – осипшим от мороза голосом, с трудом шевеля разбитыми устами, молвил огнищанин.

– Гляжу тебе, брат Лемеш, здравие как раз не помешает, – взглянув на опухший и совершенно синий в свете почти полной луны лик собеседника, ответил Берест и быстрым цепким взором окинул всех прибывших. – Кто ж это так над тобой постарался? А ну-ка, пошли, я погляжу, целы ли твои косточки и чрево после такой «заботы».

– Хазары с жидовинами постарались, – превозмогая то и дело накатывающую слабость, ответил огнищанин.

– Которые же из них, те, что за санями, как запасные кони бегут, или те, что на конях сидят? – Берест взглядом показал на сидящих верхом Ерофея и Ерофеича, которые выглядели самыми настоящими хазарами.

– Нет, те у меня в землянке сейчас. Всего их там… – Он повернулся к Скомороху.

– Двенадцать, – подсказал быстрый изведыватель.

– Они жену мою и дочку убили… – прошептал Лемеш, глядя перед собой.

– Пошли-ка в баньку, пока будете рассказывать, я тебя погляжу и раны мазями умащу. Хорь, зажги огонь, – молвил, как бы ни к кому не обращаясь, Берест.

От одной из толстых сосен, что росли тут же у края поляны, отделилась тень и молча двинулась к замёрзшему озерцу по кромке леса и лунного света.

– А вы, братья хазары, этих-то развяжите, а то руки отморозят, они нам ещё пригодятся.

– А не сбегут? – с сомнением молвил Ерофеич, снимая путы с рук купца и его охоронца.

– Они под присмотром моих собачек от саней и шага не сделают. Стерегите гостей! – приказал он своим псам, и те послушно уселись подле.

– Так, говоришь, Шимон ждёт этого самого Гильяна с кладом большим? Значит, до утра никуда не денется, – рассудительно молвил Берест, после того как осмотрел и умастил мазями избитое тело Лемеша, потом напоил его каким-то отваром. – Собирайся, Хорь, едем, Шимона порадуем, негоже человека без обещанного оставлять.

Ещё не начало сереть, когда перед двумя стражниками, стоящими у ворот подворья Лемеша, возникли из темноты силуэты саней и нескольких конных.

– Эй, кто там? – тревожно окликнул один из охранников.

– Ты что, не узнал меня, это я, твой хозяин, заснул, лентяй, вместо того чтобы охранять добро? – сердито заговорил ехавший впереди.

Верховые расступились, давая дорогу саням, на которых громоздилась какая-то поклажа. Охранник хазарского купца, что правил санями, громко позвал открывших ворота.

– А посмотрите, что мы привезли из тайника, который нам показал урус!

Любопытные охранники сдёрнули с поклажи полог из грубой парусины. Тонкий ромейский клевец для пробивания кольчуги и короткая сулица, точно вскинутые лежащими под пологом Берестом и его молодым худощавым учеником Хорем, пронзили одного и другого почти мгновенно.

Оба хазарских воина рухнули, окропив снег кровью. Ехавшие сзади саней всадники, поравнявшись с воротами, спешились. Сидевший сзади хазарского купца и державший под шубой нож у его сердца, Скоморох столь стремительно слетел с коня и так резво потянул за вервь, которой по-прежнему были связаны руки хазарина, что тот не успел слезть, а почти кулём свалился в снег. Скоморох ловко набросил петлю из второго конца верви на поперечину саней и велел сидящему рядом со связанным охранником Лемешу:

– Стереги своих должников, если дёрнутся, рази насмерть. Мы живо!

Берест с Хорем и Ерофей с сыном неслышно подкрались к землянке и стали по двое с каждой стороны, держа ножи наготове. Дверь неожиданно отворилась, и заспанный хазарин, вышедший, по всему, «до ветру», оторопело глянул на незнакомцев… Удар рукояти ножа в челюсть погасил его сознание, а русы беззвучно устремились внутрь, двигаясь вдоль стен при жалком освещении нескольких блеклых масляных ламп.

Шимон всю ночь просидел над любимым сыном, но тот, не приходя в сознание, к утру скончался, и теперь отец, что-то бормоча в глубоком горе, раскачивался вперёд и назад над его бездыханным телом. Он не успел ничего толком сообразить, когда его схватили за ворот и поволокли по земляному полу, кое-где устланному грубыми подстилками. Утренний мороз, будто колючей рукавицей, мазнул по лицу, а потом противно шмыгнул под одежду, когда чья-то сильная рука швырнула его головой в снег, а незнакомый голос произнёс на языке урусов:

– Вот, брат Лемеш, твой главный должник.

Когда испуганный и растерянный купец поднял голову, то страх пострашнее мороза сковал сердце. Перед ним стоял, глядя одним подбитым оком, тот самый огнищанин, который убил его любимого сына Исраэля. Теперь этот полуживой урус вместе с подмогой пришёл за ним. Шимон снова уткнулся головой в снег и запричитал, заголосил, умоляя и обещая всё золото и деньги, весь товар и всё, что у него есть, в уплату за свою жизнь.

– Только не убивай, не убивай! – кричал он тонким голосом.

Едва держащийся на ногах Лемеш перевёл взгляд на труп своего пса, потом на распростёртый далее труп жены в изорванной одежде и скрюченное тельце дочери. И заговорил не то с самим собой, не то с распростёртым у ног купцом:

– Что ж за народ вы такой, что всё меряете деньгами да златом и кладёте за него головы свои и чужие, а по-человечьи жить не хотите… Наверное, ведь и среди вас есть люди, а не только кошели для денег с руками и ногами, которые мнят, что им всё дозволено, должны же быть и среди вас люди… – Огнищанин помолчал, потом собрался с силами, встал с саней и тихо молвил: – Вставай, пошли, здесь и без того смертей много. – И повёл оглушённого страхом Шимона в поле.

Когда Лемеш вернулся, пленные хазары, купец и его работник, выносили из землянки трупы своих собратьев, укладывая их за изгородью в снег. Последним положили молодого Исраэля. Огнищанин поднял на дворе труп своей дочери, прижал к себе и наконец заплакал, потом понёс в землянку, переодел в чистое и уложил на её детское ложе. Труп жены ему помогли внести Хорь и Ерофеич. Молодые воины, постояв подле огнищанина, вышли, оставив его