Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

прощаться с семьёй. Когда ожидание затянулось и Скоморох направился к двери, послышались неровные шаги и вышел огнищанин с зажжённым факелом в руке. Он поднёс его к углу крыши, и сухой от мороза камыш, которым была крыта землянка, полыхнул быстро и жарко. Силы огнищанина были на исходе, и он передал факел Бересту.

– Велес, отец наш всеблагой, проводник при рождении и смерти, прими чистые души рода Лемешей в чертоги своего небесного Ирия, да будут они счастливы в твоём мире до следующего прихода в мир Яви! – Воин-волхв обошёл землянку и поджёг оставшиеся три угла крыши. Поле этого открыл дверь, провёл факелом у притолоки и, произнеся напоследок: – Доброго пути! – бросил факел внутрь землянки на кипу сухой соломы.

Огнебог мигом охватил солому, взметнув жаркий язык до брёвен перекрытия. Берест закрыл дверь и стал вместе со всеми в отдалении, глядя на огонь. Оба оставшихся в живых хазарина тоже глядели на это странное действо урусов.

После того как засыпали землёй, разогретой пожарищем землянки, остаток пепелища, изведыватели продолжили путь в Киев, только теперь вчетвером – Берест тоже отправился с ними, да на хазарском возу с товаром ехали два полонённых хазарина. Своего потворника Хоря он оставил приглядывать за вконец ослабевшим от побоев и горя Лемешем, его двумя коровами и конями, оставшимися от перебитых хазар.

– Скажи, Берест, отчего ты решил ехать с нами в Киев? – спросил Скоморох, когда они двигались сзади воза, на котором сидели саркельский купец и его охоронец.

Ерофей с сыном ехали впереди, зорко посматривая вперёд и по сторонам.

– Всё просто в жизни, только люди привыкли её усложнять, – как бы издалека начал Берест. – Я из верви Семаргловой, это моё служение Роду единому, у каждого оно своё, у меня вот такое.

– Семаргл – защитник человеческого очага, оттого ты и поспешил с нами на помощь Лемешу, – отметил Скоморох. – Только в Киев-то зачем?

– Не усложняй простого, брат, ты сам только что всё объяснил. Род Лемеша – часть Рода единого, и коль постигла его беда, знать, угроза возникла многим родам русским. Оттого чую, что пригожусь на сей стезе. Слухи давно идут, что Визанщина перестала платить Киеву дань, а князь Ольг, мыслю, не из тех, кто спускает подобное оскорбление без последствий. – Последние слова Берест произнёс на греческом.

– Откуда такой чистый хорсуньский выговор? – подивился низкорослый изведыватель.

– Я в Хорсуне как раз свой греческий и добывал, град добре знаю, – ответствовал своим ровным негромким голосом Берест.

– А хазарский?.. Ты вчера с полонниками говорил на сём языке не хуже их самих? – снова испытующе прищурил очи его быстрый собеседник.

– С хазарским совсем просто, мальчишкой ещё в работниках у них ходил в Киеве да в Итиле ихнем бывал.

– А ещё какие языцы тебе знакомы? – уже с неприкрытым интересом обернулся к собеседнику изведыватель.

– Свейский, франкский, армянский, арамейский, ещё с пяток других, мне языки легко даются.

– Погоди, почему арамейский и армянский? – изумился ещё более Скоморох.

– Хазарский в Итиле – это язык черни, а верхушка у них жидовская, потому одного хазарского мало. В Константинополе, напротив, верхушка армянская, а народ речёт на жуткой смеси разных языков, хотя основной как бы греческий.

– Ну силён, брат, так ты, наверное, и Византий, который теперь Константинополис, тоже знаешь?

– Знаю, летом в термах массажи, которые они страсть как любят, делал.

– Ты вот так первому встречному о себе рассказываешь…

– Я знаю, кому рассказываю, и знаю зачем.

– Откуда? – подозрительно вскинул бровь низкорослый.

– Трудно спутать лису с котом, а енота с кабаном, брат Скоморох.

Оба посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Кони шли ходко, ловя широкими чувствительными ноздрями морозный воздух и исторгая из них струйки белого пара. Недавно выпавший снег, белый и пушистый, ещё неукатанный и нехоженый, искристый, будто россыпь драгоценных камней, тёплым пологом заботливо укрыл изрядно промёрзшую за непривычно долгую и холодную осень землю. Дышалось легко, кони так и рвались перейти с шага на рысь. Ольг перестал сдерживать своего серого в яблоках коня, и тот рванул по свежему снегу, взбивая его копытами в белую пыль. Так и влетел князь со своими охоронцами и стременным в предупредительно раскрытые дежурными воинами ворота Ратного стана. Оставив провожатых подле темницкого бревенчатого домика, князь двинулся вниз к Почайне, где к частоколу прижался дом изведывателей, стоявший в самом дальнем закоулке Ратного стана, у поросшего ивняком берега.

Первым у коновязи Ольга встретил Молчун. Поприветствовав князя, он принял поводья его коня и сообщил, что остальные в доме.

– Ерофеи со Скоморохом вернулись? – спросил Ольг.

– Так, княже! – заулыбался Молчун. – Вернулись в целости и сохранности, да ещё с двумя полонниками хазарскими!

Едва войдя в светёлку, щедро освещённую отражёнными от необычайно белого снега солнечными лучами, проникающими через забранные византийским стеклом оконца, кроме своих изведывателей, князь сразу же приметил незнакомца. Все встали, приветствуя князя. Ольг радостно обнял вернувшихся. А когда вновь расселись, Молчун указал на новичка:

– Вот, княже, человек, который точно нам будет полезен в грядущем походе. Берестом его зовут, он местный, добре речёт по-гречески, и не только, в граде Константина бывал не раз с купеческими караванами, знает их манеры и повадки.

– Я, княже, сих ромеев добре знаю, потому мне ведомо, отчего их посольство Киев покинуло, средь них был повар, которому я спину правил.

Ольг внимательней поглядел на незнакомца.

Берест был росту среднего, ни широкими раменами, ни литыми кулаками не отличался, но слеплен был как степной пардус или лесная рысь – ничего лишнего. И движения его были такие же точные, мягкие, как у дикой кошки. Длинные волосы, как у многих рукомысленников в Киеве, схвачены берестяным очельем. Подбородок по-воински обрит. На груди медный знак с изображением Семаргла. Лет ему на глаз было около сорока.

– Отчего же, по-твоему, они дань не платят и посольство умыкнули своё? – спросил князь.

– Оттого, что мыслят они не так, как мы, всё златом меряют и самой большой силой его почитают.

– То мне добре ведомо, – кивнул Ольг, – но при чём дань и посольство?

– А при том, княже, что прознали они, что ты угров воевать не стал и щедрого откупного им дал, чтобы они мирно через земли твои на заход прошли. Так вот, по мыслям ромеев, ты дважды слаб. Во-первых, воевать не стал, а во-вторых, золото, а значит, силу – в их разумении главную – истратил. А слабым Империя не платит, закон у них таков. Вот и уразумел я, что нет у Киева другого пути, как доказать свою силу, а