Узоры оленьих троп - Зинаида Викторовна Лонгортова

* * *

После похорон мужа Кунаватнэ уже реже бегала до родного дома. Не было ни времени, ни сил. Даже Кеваватими не наполняла его жизнью! Все казалось пустым, грусть, печаль и опустошенная душа…

Как только оформили кредит, семье выделили новый дом. Свой, большой, просторный, у саймочки, перед домом фронтовика Унмишка ики. Она радовалась как малое дитя. Обихаживала хозяйство, побелила новую кирпичную печь. С детьми перевезли пожитки из родного дома. Позвали и бабушку в новое гнездо, но только Кеваватими наотрез отказалась переезжать, хотя и обещала приходить в гости.

Поклонились они с детьми своему дому – и переехали в Кушеват. Якур ики не допустит, чтобы остались в родной деревне. А летом она с детьми будет часто приезжать туда.

Русские и хантыйские песни в размышлениях Кеваватими

Идет время: солнце поднимается на небосклон в свой час и уходит спать строго в назначенное богами небес время. Сгорбленная Кеваватими все ждет своего часа встречи с сыновьями, мужем и свекровью, когда это произойдет, ей неведомо. Устала сидеть в деревне одна. Внуки хоть и приезжали каждый день, чтобы привезти рыбу, но торопились к сетям, к матери. Совхозная работа требует много времени!

Утром Кеваватими собралась в Кушеват. Взяв небольшое лукошко морошки, что вчера собрала на богатой полянке у ближнего болотца, отправилась в путь. Ее сучковатый посох был похож на согнутого человека. Надо посетить внуков, посмотреть на невестку.

«Молодая еще! Мужа теперь нет – свободная. Как бы замуж не собралась… Разве чужому мужчине нужны будут ее дети? – размышляла старушка. – Поговорю с ней. Сколько лет я одна прожила – всегда под крылом сына была. Ни разу не обидел, не попрекнул, оберегал пуще жены своей. И ей бы под крылышками сыновей утихнуть. Там она всегда под защитой будет, а чужой мужчина – он и есть чужой. Второй раз редко кто находит себе достойную пару. Она молодая, всего-то около пятидесяти. Девчонкой ведь купила я ее своему сыну… – вспомнила она давнее время. – Совсем девчонкой. Грех какой на себя взяла! А где ей лучше было бы, чем не за моим сыном? – успокоила себя Кеваватими. – Ох уж невестка единственная. Хорошую купила себе невестку! Будет кому меня достойно похоронить. Молодой осталась одна, молодой!»

Расстояние в семь километров она прошла почти за полдня. А когда солнце уже собиралось на покой и двинулось к горизонту, уставшая Кеваватими по пути завернула к своей подруге – лухаснэ[105] – Марии Ивановне Гудковой.

Дома у них переполох: все громко говорили, смеялись, но громогласнее всех кто-то красиво пел русские песни. Кеваватими расцеловала свою подружку, трижды чмокнула в щечки и ее худенького беленького сыночка. Мальчик рвался к странной железной трубе, которую водрузили посреди комнаты, ему было совсем не до махонькой старушки.

Лухаснэ пригласила подружку в дом, усадила уставшую Кеваватими за обеденный стол, засуетилась по кухне, готовя чайные приборы. Ставила чашки с блюдцами перед гостьей и домочадцами, сын и муж продолжали суетиться возле железной трубы. Хозяин дома объяснял сынишке, как крутить какую-то ручку, и вдруг из трубы вновь громко потекла красивая русская песня. Мальчишка от восторга запрыгал, хлопая в ладоши. Одного возраста они с Айэвие, учатся в одном классе. А вон как вымахал! Старушка теперь снизу вверх смотрит на парнишку.

Хотя Кеваватими устала с дороги, но любопытство подняло ее на ноги. Она засеменила к большой трубе, хотела приложить к ней ухо, но отпрянула от оглушительной песни. Приглядевшись, заметила под трубой круглую тарелку, которая медленно крутилась на какой-то оси. Хозяин дома, Мишка ики, приподнял тоненькую палочку над тарелкой и приложил ее обратно – из трубы полилась нежная музыка, похожая на звучание нарасъюха[106]. Но, прислушавшись, Кеваватими уловила множество трелей и даже пение птиц. Волшебная музыка звучала то ли из трубы, то ли из этой тарелки – не могла понять согнутая в три погибели старушка.

– Бабушка! – сказал Мишка ики. – Это патефон.

Он как мог объяснял на хантыйском языке назначение черного прибора. Мишка ики привез его нынче из большого города. Буквально утром сошел с парохода в Горках, пешком нес купленный патефон в Кушеват для сына.

Рущь[107] Мишка ики, как и многие мужчины из Кушевата, в Великую Отечественную войну тоже уходил на фронт. Из семьи Гудковых ушли и его братья – Порфирий и Мефодий. Братья не вернулись, а Мишка ики вернулся в 1944 году – тяжело раненный.

Однажды – этот случай хорошо помнит Кеваватими – с фронта пришло письмо от Мишка ики. И его отец, конечно же, счастливый ходил по селу, показывал всем письмо. Сбегал и в Халащкурт – порадовать женщин вестью, что с солдатами все в порядке, и всем читал письмо. Оказывается, Мишка ики воевал возле большого города Сталинграда. В то время в Кушевате не было радио, и никто не знал, где шли бои. Через несколько дней, как пришло письмо, видимо, кто-то донес до районного руководства, и отца Мишка ики обвинили в распространении запрещенных сведений о Красной Армии. О том, что немцы дошли до самого Сталинграда, сын не писал. Но кому какое дело до такой мелочи? Гудкова арестовали, быстро увезли в Омск. Разобрались лишь осенью, когда началась Сталинградская битва, старика отпустили.

Мария Ивановна приехала в Кушеват в начале войны работать учителем. Мишка ики, конечно, сразу заметил добрую, покладистую девушку. Женился – с тех пор и живут вместе.

Все – от самых маленьких до самых скрюченных стариков – уважают эту женщину. Марии Ивановне пришлось не только учительствовать в школе, но и воспитывать детей в Кушеватском детском доме, куда привозили сирот в период Великой Отечественной войны.

В семье Гудковых любили русскую народную песню, и потому сынишка Мишка ики был потрясен подарком. Белокурый мальчишка уже читал названия круглых тарелок. Как поняла Кеваватими, все песни были тонкой невидимой нитью-жилой вышиты на круглой тарелке.

– Какой веселый патефон! С этого дня Марье Ивановне и песни не надо петь! Слушай да слушай из черной тарелки красивые русские песни. Вот чудеса-то какие на земле творятся! – восхищалась Кеваватими.

Попив чаю с пирогами да соленой рыбой, старушка двинулась дальше через речку – до своей семьи.

Невестка потрошила рыбу у уличного очага. Очень обрадовалась приходу свекрови – сбегала в дом, вынесла оленью шкурку, усадила возле себя. Сама