Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

семьями вражеского меча, исчезли полыхающие пожары, в которых гибли дома и имущество наших предков, канули в вечность грабительские набеги, оставившие лишь страшное, потрясающее воспоминание. Наступило новое время — время покоя и безопасной жизни для обескровленной и распятой на кресте Грузии».

Между метрополией и новой провинцией лежал мусульманский Северный Кавказ. Здесь имперские амбиции России натолкнулись на образ жизни воинственных горцев, для которых набеги на соседей составляли смысл и способ существования.

Разрозненные операции против горцев велись с 1801-го. Но настоящая война началась с назначением в 1816-м главнокомандующим Отдельным Кавказским корпусом генерала Ермолова. По его инициативе разработали план продвижения в глубь Чечни и Горного Дагестана, суть которого составили постройка дорог, возведение укреплений и колонизация края с опорой на казаков (как гребенских, живших в этих местах уже около трехсот лет, так и переселенных) и лояльных России горцев. Этот план (хотя и не всегда последовательно) осуществлялся на протяжении всей Кавказской войны. Но лишь в 1846-м русские добились решительного перелома в свою пользу.

Финальный всплеск активности горцев совпал с началом Крымской войны и наступлением турецких войск на Тифлис. Отряды Шамиля пошли на соединение с турками и прорвались в Кахетию, но были задержаны грузинскими ополченцами, а затем разбиты русскими регулярными войсками. Разгром турецкой армии в Закавказье полностью похоронил надежды горцев на помощь извне.

[1856] В студеном декабре генерал Евдокимов, на которого с недавних пор возложили задачу покорения Чечни, приказал уничтожить Маюртупский орешник — непроходимый лес, который служил убежищем мюридам. Не решаясь сходится с войсками лоб в лоб, горцы нападали на русские конвои и, не потерпев ни малейшего урона, растворялись, словно лесные тени, между деревьями. Наконец чаша терпения переполнилась, и проблему леса надумали решить кардинально, для чего согнали сотни людей с пилами и топорами. Охраняли лесорубов казаки и солдаты с пушкой.

Здесь, у гибнущего Маюртупского леса снова пересеклись фамилии Малыхиных и Солдатовых. Вечером, у костра, разговорились двадцатидвухлетний унтер-офицер, выпускник кантонистской школы Силуян Малыхин, под чьим началом был взвод лесорубов, и урядник Василий Солдатов, тридцати двух лет. Точнее, говорил словоохотный Силуян, а Василий хотел спать и отделывался неясным бормотанием. Это вполне устраивало Силуяна, жаждущего как раз слушателя, а не собеседника. Сквозь дремоту долетал до Василия рассказ об оставленной в Грозной молодой жене, с которой и пожил-то Силуян всего ничего.

— Наверстаешь, — отвечал на это Василий.

— Как закрою глаза, так и вижу ее, Марьяшу мою, — продолжал Силуян и закрывал глаза, демонстрируя, как именно он видит молодую жену. — Уж всем хороша: и рукодельница... а готовит как: и студень, и борщ!.. Эх. Василий Поликарпыч, ты такого борща точно не едал. Как будешь в Грозной, милости прошу!.. А до чего пригожа: губы —лад, глаза — изумруд, волосы — смоль, — повторил он явно чьи-то слова. — Оx, и сладко с ней! А без нее тяжко... Но, говорят, как дети пойдут, бабы больше о них думают. а о мужике забывают. Правда это?

— Когда правда, когда нет.

— А у тебя сколько детей. Василий Поликарпыч?

— Шестеро по лавкам.

— Ух ты! Да и как твоя баба после них?.. Любит тебя?

— Спать надо, — сказал Солдатов, досадуя, что уходят остатки сна. — Эй, казаки, — бросил он сидевшим у костра, — подкиньте дровишек, не греет совсем.

— Я сам, — охотно отозвался Силуян.

— Сам так сам, — согласился Василии и перевернулся на бок, подтыкая под себя полы овчинного тулупа.

И в это мгновение щелкнул выстрел — словно треснул под ногой сучок. Один-единственный — и все стихло. Но этого щелчка достало, чтобы Силуян Малыхин повалился с ног. Круглая дыра появилась в правом виске, и кровь забила оттуда короткими толчками...

Закричали «караул», схватились в ружья — но более ничего не возмутило ночной тишины. Так и не дознались, откуда прилетела пуля — абрек ли мстил прицельно из ближних кустов или, наоборот, пальнул издали на авось в сторону костра; или, может быть, не абрек, а кто-то из своих опрометчиво тронул шишечку спуска и не признался в ненамеренном убийстве.

[1857] Пашка, сын Силуяна, родился через семь месяцев после гибели отца. Тимон успел понянчить правнука и преставился на праздник Покрова. Акилина умерла в тот же год, прежде Рождества.

[1859] 1 (13) апреля пала резиденция имама — аул Ведено. Шамиль с верными мюридами бежал в аул Гуниб, где, осажденный русскими войсками, 26 августа (7 сентября) сдался на почетных условиях. «Шамиль взят, поздравляю Кавказскую армию», — гласил приказ главнокомандующего князя Барятинского, а вскоре царь Александр II поздравил самого Барятинского «за сокрушение Шамиля» генерал-фельдмаршалом. Пленивший имама генерал Евдокимов, сын солдата-фейерверкера, капитаном принимавший вместе с Лермонтовым участие в сражении на реке Валерик, получил графский титул.

[1861] День в день с Акилиной, но четыре года спустя отдал Богу душу Поликарп Солдатов. Вечером вышел от станичного атамана и до дома, в двух минутах ходьбы, не добрался. Нашли его к середине следующего дня в дальнем овражке, раздетого догола и стянутого ремнями. Морозец был в ту ночь.

Когда Поликарпа притащили домой, он еще дышал.

— Кто?! Скажи: кто?! — кричал Василий.

Но Поликарп беззвучно, как выброшенная на берег рыба, шевельнул бескровными губами — и все. Никто не уловил момента, когда отлетела душа.

[1862] На Сретение у Василия и жены его Антонины родилась дочь Марфа — девятый ребенок в семье.

[1864] 21 мая (2 июня) сдался последний очаг сопротивления горцев в урочище Кбаада (ныне Красная Поляна), и этот день принято считать датой окончания Кавказской войны. Потери русской армии за 64 года противостояния составили около 77 тысяч человек. [21 мая (2 июня) 1864; 27 ияра 5624; 27 зу-л-хиджа 1280]

Глава СЛОВО (XXII),

в которой пересекаются линии Шульцев и Брюнов

Рига — Санкт-Петербург — Варшава — Севастополь — Перекоп — Рига

[1816; 5576; 1231] Смысл жизни Федора Михайловича и Агафьи Никодимовны сосредоточился во внуке. Георгий рос бойким мальчиком, и, чтобы направить чрезмерную энергию в нужную сторону, ему в неполные шесть лет наняли домашнего учителя. Этим учителем вполне мог оказаться Влодзимеж Осадковский, который как раз искал в Риге работу подобного рода, или кто-то на него похожий, но Федор Михайлович, имевший собственный взгляд на образование, отдал внука в руки отставного профессора Вонлярского, старичка с репутацией сумасшедшего. Чудаковатый Вонлярский жил в квартире, заставленной