Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

с оказией доставили письмо Ивана Федоровича Буша, состоящее из двух непохожих частей: в первой он сочувственно интересовался делами Михаила Антоновича, а во второй с нарочитой медицинской холодностью описывал течение болезни Марии Павловны, которая, если исходить из анамнеза, скончалась от неопасного в наше время аппендицита.

[1835] Михаил Антонович пережил жену на несколько месяцев. В августе следующего года он умер на обратной дороге из Петербурга, куда ездил на свадьбу дочери Елены.

Венчание происходило в Преображенском соборе; жених, гусарский поручик Шанцев, был хорош собой и молодцеват, но Михаилу Антоновичу не понравился. Проводив молодых в Гродно, где стоял полк Шанцева, он посвятил несколько недель завершению дел, оставленных еще при торопливом отъезде в Италию; кроме того, устроил памятник на могиле Марии Павловны на Смоленском кладбище — чугунное надгробие с чугунным же крестом и чугунными буквами: «Дорогой матери от неутешных мужа и детей»; в ногах по желанию сына Антона написали: «Memento mori». По возвращении с кладбища младший сын Иван, студент филологического факультета, огорошил сообщением, что поступает на военную службу — и непременно в гусары (вероятно, под влиянием Шанцева). Михаил Антонович долго отговаривал его (с помощью Антона отговорил), однако в глубине души остался доволен самостоятельностью сына (но вовсе не стремлением к военной стезе). Всю ночь перед отъездом в Севастополь он говорил с сыновьями — как будто ни о чем, но обо всем сразу. А утром, уже занеся ногу на подножку экипажа, протянул Антону серебряный полтинник:

— Сохрани!

Возвращался не спеша — иногда просто останавливал возницу у тихой речки, сиживал в тени и без огорчения думал, что жизнь подходит к концу. И судьба откликнулась на эти мысли.

Вблизи Перекопа, на прокаленном солнцем постоялом дворе, Михаил Антонович с первого взгляда определил чуму у хрипящего в агонии арестанта. Потом долго увещевал начальника конвойной команды, и в результате постоялый двор взяли солдатскими штыками в строгий карантин. Многие жизни, наверное, этот карантин сберег, а Михаил Брюн, по собственной воле оставшийся внутри оцепления, умер и был закопан во рву вместе со слугой своим Васькой, торговцем-украинцем, татарской семьей и несколькими арестантами. Чума стояла у его колыбели, чума сопроводила его в могилу.

В Севастополе о смерти Михаила Антоновича узнали недели через три. Руфина, по получении страшного известия, разрешилась мертвой девочкой.

[1840] Четыре с лишним года после этого она не могла затяжелеть, и доктора вынесли приговор. Но случилось второе в ее жизни чудо — в сентябре, 16 (28) числа, подгадав ко дню рождения Михаила Антоновича, родился мальчик. Гогель был счастлив. В честь деда младенца нарекли Михаилом.

Письмо с сообщением об этом радостном событии пришло в Ригу накануне похорон Агафьи Никодимовны Михаэль. Сбылось предсказание Кочкарева: счастливо прожила жизнь и страшную смерть приняла. Сквозняк бросил занавеску на свечку — и пошло, пошло: одни головешки остались!

Спустя два месяца Федор Михайлович известил внука, что направляется в Шклов, где намерен дожить отпущенный до смерти срок. Но до Шклова он не доехал, пропал по дороге. Георгий узнал об этом по возвращении из средиземноморского плавания. Поиски деда результата не принесли. [1841; 5601; 1257]

Глава ТВЕРДО (XXIII),

о поражении в Крымской войне

Синоп — Петропавловск-Камчатский —

Севастополь — Керчь

[18 (30) ноября 1853; 29 хешвана 5614; 29 сафара 1270] На рассвете Абдулла, имам квартальной мечети в Синопе, взобрался на минарет, повернулся в сторону Мекки и, взявшись большим и указательным пальцами за мочки ушей, истово вывел семь формул азана. Дождь отнес слова в сторону — Абдулле показалось, что ничьего слуха они не достигли. Но его голос слышали даже на кораблях эскадры Осман-паши, в ясную погоду видных с минарета как на ладони, а сейчас скрытых пеленой дождя; хотя, может быть, до кораблей донесся голос какого-нибудь другого квартального имама или муэдзина соборной мечети, а скорее всего — все крики слились в один, и к нему прибавились голоса мулл, кричащих на самих кораблях.

Всеобщее воодушевление, вызванное заходом в Синоп эскадры с десантом, в одночасье обернулось тревогой. Откуда ни возьмись появились русские корабли под флагом Нахим-паши и заперли выход из бухты. Правда, в то, что они решатся атаковать, не верили, и Осман-паша, — полагаясь на защиту береговых батарей, а еще больше на стоящий в двух днях перехода в дарданелльской бухте Бешик-Кертез англо-французский флот, — даже не снял с кораблей десант, предназначенный для высадки в Сухуме и Поти, чтобы потом, когда русские уйдут восвояси, не терять времени на погрузку.

Среди повторяющих слова азана на транспорте «Фау-ни-Еле» был девятнадцатилетний воин Гусейн. Подобно многим, он думал о русских кораблях исключительно как о досадном препятствии, мешающем десанту прийти на помощь Восточноанатолийской армии, которая истекала кровью в Закавказье. Гусейну не терпелось в бой. Его прадед стал шахидом, и дед стал шахидом, а грудь отца еще до рождения Гусейна проткнул русский штык, но Аллаху было угодно оставить его в живых — возможно, как раз для того, чтобы родился Гусейн. Думая об этом, Гусейн не сомневался, что назначен к чему-то важному, равно как не сомневался в краткости своего земного существования. Смерти он не боялся, ибо для шахида смерть — всего лишь способ без проволочек, минуя чистилище, оказаться у трона Всевышнего.

— Аллах велик... Нет божества, кроме Аллаха... Мухаммад — посланник Аллаха... Сила и могущество только у Аллаха... — вторил он несущимся отовсюду словам азана, а в голове гвоздем сидело, что Аллах обязательно даст ему случай отличиться каким-то необыкновенным образом — поскорее бы убрались русские корабли...

Непогода тем временем усилилась. Вода в бухте покрылась упругой рябью, не привыкших к качке солдат тошнило, и в помещениях транспорта пахло блевотиной. Гусейну посчастливилось избежать морской болезни. Совершив намаз, он наскоро позавтракал и прохаживался по палубе, запрокидывая голову в надежде увидеть просвет в облаках.

И точно так же в открытом море, в двадцати милях от Синопа, на шканцах лежащего в дрейфе пароходо-фрегата «Крым», вышагивал, вглядываясь в беспросветное небо, Георгий Шульц. Рядом с «Крымом» угадывались силуэты «Одессы» и «Херсонеса». Сутки назад отряд из трех кораблей вышел из Севастополя на помощь Нахимову. Всю ночь шли по бурному морю на пределе сил, и вот, за считанные мили до цели, пришлось застопорить машины — впереди, как позже живописал очевидец, «за мрачностью и дождем ничего не было видно». Только в десять тридцать утра, когда в тумане появились просветы, вице-адмирал