Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

А шестью днями раньше, 12 (24) мая, французы заняли Керчь. Высадке предшествовала бомбардировка, каленое ядро угодило в купол Николаевской церкви. Пожар потушили, дыру наскоро заделали досками, и на следующий день о. Алексий правил службу, как обычно. Посреди утрени разразилась гроза; дождевая вода просочилась сквозь настил. Священник досадливо вздернул брови, но чтения акафиста не прервал, и, когда добрался до конца, вода уже текла по ликам святых. Он закрыл служебник, спрятал под епитрахиль и лишь тогда заметил французского офицера. Тот стоял в притворе, не сняв головного убора, и внимательно слушал переводчика.

— Господин капитан спрашивает, не нужна ли помощь? — громко, не сходя с места, выкрикнул переводчик, похожий на маленького испуганного воробышка.

— Передайте господину капитану, что помощь не нужна, — ответил о. Алексий. — Мы справимся сами.

И распорядился перенести святые изображения в свой дом.

Поздней ночью, когда он, усталый после тяжелого дня, сидел в одном подряснике и пил чай, в дверь постучали. О. Алексий открыл, по привычке не спрашивая, кто стоит за порогом. На крыльце нетерпеливо переминался с ноги на ногу татарин Гирейка, недавно им самим окрещенный Касьяном.

— Башка, наша татара хотят тебе батюшка резать, сюда идут, — выпалил Гирейка, от волнения путая слова.

— Кто хочет, зачем?

— Сюда идут, башка резать будут, — еще быстрее заговорил Гирейка. — Говорят, царь не будет, султан будет. Попа чик-чирик надо, говорят...

И действительно, в конце улицы послышались выкрики, и заметались в свете факелов тени.

О. Алексий побежал в дом, выхватил из постели попадью, бросил ей в руки полуторагодовалого сына Алешку и вытолкал на задний двор:

— К соседям, к соседям! Проси, чтобы спрятали!

Сам же погасил в доме свечи, кроме тех, что горели в красном углу, и затаился у дверей. Наконец постучали. Он себя не обнаружил. Тогда начали бить ногами и ругаться по-татарски. Он метнулся в комнату за ножом — и обратно к дверям. Раздался звон стекла, в разбитое окно полетели смоляные факелы. Заполыхали скатерть и занавески, пламя побежало по потолку. О. Алексий бросился к сложенным у стены иконам, схватил две доски, вынес через черный ход и — опять нырнул в горящий дверной проем, как в огненную купель, нащупал еще доску и успел-таки выбежать наружу. Борода обгорела, подрясник дымился, в одной руке была икона Николая Угодника, в другой — длинный хлебный нож. Дом за спиной пылал, но с улицы теперь кричали по-французски. Попадья, мало что понявшая, так и стояла, притиснув к животу сына, и причитала; мальчишка сучил голыми ножками, надрывался криком.

Из дыма возник давешний капитан, спросил через того же еще более напуганного переводчика, не нужна ли помощь.

— Мы справимся. — ответил о. Алексий.

Капитан развел руками: дело ваше.

О. Алексий отвел жену с ребенком в дом купца Скорнякова, попросил беречь, а сам исчез среди ночи.

Он появился через три с лишним месяца. Накануне русские затопили остатки Черноморского флота и по наплавному мосту ушли из Севастополя.

Сын его — в партикулярном платье и без бороды — не признал. С предосторожностями минуя французские посты, о. Алексий вывез семью из города, поселил в приморской деревушке у верных людей, а сам скрылся еще на полгода. Занятия его в это время неизвестны. Но что-то заставляет думать, что руки о. Алексия держали нож чаше распятия. После замирения с Англией и Францией он добился исповеди у патриарха, его дело разбирал Синод. Грехи отпустили, но приход в Геническе дали только через шесть лет.

И песочные часы, найденные на керченском пепелище, вновь заняли место на столике под иконами. Если не касаться руками, трещина в лопнувшем стекле была незаметна. [1861; 5622; 1278]

Глава УК (XXIV),

события которой разворачиваются

через двести лет со дня начала нашего повествования

Санкт-Петербург — Мариуполь — Ардаган — Карс — Наурская — Калиновская — Вишенки

[апрель 1872; ияр 5632; сафар 1289] Три метки появилось у нас за двести лет: песочные часы с лопнувшим стеклом в потемневшем футляре с надписью MEMENTO MORI, полтина с круглым личиком Иоанна Антоновича и лягушачья перепонка — мутация, идущая от Готлиба Карла Иеронима по прозвищу Солдатик. Могла быть еще и четвертая — рисованный Иваном Хлябиным портрет Карла псевдо-фон Трауернихта, но он провалился в небытие и вынырнет оттуда нескоро.

Что до перепонки, то носитель ее казак Агафон Петров (потомок не только Солдатика, но и Василия Небитого, Евстигнея Данилина и Трауернихта) — неглупый, рассудительный, не в отца Филиппа Лонгиновича мелковатый, но ладно скроенный малый — с наступлением своей семнадцатой весны встал в строй. Служба не то что в прежние годы — скучная. Замиренные, отодвинутые в заоблачные выси горцы беспокоят мало. Наурские казаки дуреют от безделья, пьянствуют и, как водится, ждут войны с турками.

Пятнадцатилетий сорвиголова Пашка Малыхин (потомок слоновщиков Виспура и Ага-Садыка, гангутского героя Девлета, старообрядцев Копытовых и Малыхиных) о войне так даже мечтает. Он растет без отца, при глухом деде Егоре, и плотницкое дело, которому тот пытается учить внука, постигает без охоты. А зря: крепость Грозная, два с небольшим года назад переименованная царским указом в город Грозный, строится вовсю и плотницкие руки здесь в цене.

Девочка Иман (потомок Осадковских и янычара Махмуда) в двенадцать лет уже невеста. Ее отец Гусейн шахидом не стал, зато сделался в своем ильче весьма уважаемым человеком и выдает Иман, соответственно, за весьма уважаемого человека, торговца пряностями Ахмеда, богача и к тому ж родственника местного каймакама. В доме Ахмеда в Карсе уже есть три жены и не хватает для ровного счета четвертой. А то, что громадный живот не позволяет ему поднять упавшую наземь монету, — это Гусейна не беспокоит.

Другая девочка, десятилетняя Марфа Солдатова (потомок Матвея Смурного, Якова Репьева и, предположительно, Петра Рябцева) из станицы Калиновская, о замужестве еще не помышляет. Младшая в семье, шалунья и любимица отца Василия Поликарповича, когда-то звавшегося Шамилем, она играет в куклы и сама для своих многочисленных старших братьев и сестер вроде обожаемой игрушки.

Ване Васильеву, сыну восьмого Алексия и модистки Анны (потомку многих Алексосов, толмача Ходжи Нефеса, черногорского старейшины Марко Петровича, купца Арутюна, а также Масуда, хозяина белого верблюда), предстоит родиться через десять лет.

Григорий Осадковский (потомок Осадковских, Комаровских, Енебековых, Хлябиных) идет в