Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

А вечный петербургский студент-юрист Михаил Шульц (потомок Иосифа Якобса, Иоахима Галле, Кальвини, Дюшамов, Барабановых, Тальков, Брюнов, Силантьевых, Лысаковых — не забыт ли кто? Ах да: и Шульцев конечно же!) сидит на кровати, с головой накрывшись пледом, в бедно обставленной комнатке окнами на захламленный пустырь и натужно кашляет. Чахотка, выпустившая из когтистых лап Руфину Михайловну Шульц, урожденную Брюн, сполна отыгралась на ее сыне. Михаил знает, что спасение в срочном лечении (да и в том никакой гарантии), но денег нет ни копейки, а гордость не позволяет обратиться к родителям. Вот уже восемь лет, как он порвал с ними и не дает знать о себе. Расхождения его с отцом идеологические.

По приезде в Петербург Михаил снял квартиру на Васильевском: соседом его оказался поляк Мирослав Казимирский, бывший связным между первой «Землей и волей» и центром готовящегося в Польше восстания. При начале польских событий Казимирский отбыл на родину — а через несколько лет его следы обнаружатся на поселении под Иркутском, там он и похоронен. Краткое их знакомство определило всю дальнейшую жизнь Шульца. Друзья Казимирского стали его друзьями. Разговоры вели наисерьезнейшие, главным образом на тему «Что нужно народу?», почитывали в узком кругу «Колокол» и томительно дожидались поголовного крестьянского возмущения. Но манифест от 19 февраля 1861-го стравил пар, всеобщего пожара не случилось, и терпкое вино народничества, перебродив, мало-помалу превратилось — по обстоятельствам — в уксус или спирт. Одни окунулись в обычную жизнь, обзавелись семьями и сделали свои маленькие карьеры; другие, напротив, целиком и полностью ударились в революцию, а знакомец Шульца сын ивановского маляра Сергей Нечаев (от фамилии которого позже отпочковался термин «нечаевщина») и вовсе создал заговорщицкую организацию «Народная расправа».

Михаил Шульц не примкнул ни к тем, ни к другим. Он то выбывал из университета, то снова туда возвращался, жил уроками, много читал и оставался прежним говоруном. Длинный язык привел к ссоре с отцом, посетившим его аккурат в то время, когда граф Михаил Муравьев приводил Польшу ко всероссийскому знаменателю. Недолго думая, Михаил (Мишаня, по-домашнему) повторил расхожее вешатель. Георгий Денисович (бывший, как мы помним, тридцать лет назад в усмирявших Польшу войсках) на это возмутился и сказал, что с тем же правом сын может именовать вешателем его самого. Тут-то бы Мишане замолчать, но он пылко ответствовал: да, мол, могу — и получил пощечину. Георгий Денисович немедля отбыл в Мариуполь, где они с Руфиной Михайловной поселились после того, как он вышел в отставку, и более отец с сыном не виделись; попытки матери добиться хотя бы видимости семейного мира ни к чему не привели.

И вот теперь Мишаня находился одной ногой в могиле. Поутру случайный приятель, конторский служащий Лыжкин, принес лимон и тут же уговорил съесть (якобы это должно было коренным образом помочь). Мишаня послушно сгрыз лимон без сахара (которого у него не было), набил оскомину на зубах, да к тому же попавшая в горло кислота вызвала кашель. Отняв ото рта несвежий платок, он увидел розоватые пятна, потом кровь чуть ли не хлынула, и Мишаня не на шутку испугался. С близкой смертью он, в сущности, уже смирился, но почему-то решил, что может умереть в сей же момент, а он был еще не готов, совсем не готов. И думал не о себе, а об Ульяне, дочери квартирной хозяйки Ларисы Кондратьевны, своей невесте (в чьих далеких предках Энрике Энрикиш из рода Го, Василий Небитый, ротмистр Косоротов, купцы Арутюн и Иван Иванов). Сладилось с девушкой совершенно неожиданно; занятый болезнью, он к этому не стремился — все вышло само собой. Господи, да неужели она полюбила его — несчастного, заброшенного, одинокого?! Или по женской привычке пожалела? Кто знает, кто знает...

Прошлым ноябрем в нездоровую оттепель он сильно расхворался и слег. Лежал в липком поту, тоскливо глядел в потолок, думал о смерти. На третий день в дверь постучали; ему никого не хотелось видеть, и он притворился спящим. Но дверь отворилась без разрешения, неслышно вошла Ульяна, поставила на стол тарелку супа, положила кусок хлеба и так же тихо вышла. Если бы не дымящаяся тарелка, она могла бы показаться Мишане порождением горячечного бреда. Он заставил себя встать и съел суп без остатка и крошки хлебные собрал, — видимо, запас его жизни еще не исчерпался и он зря приготовился помирать. Назавтра все повторилось, но теперь он открыл сам; они заговорили — пожалуй, впервые, как Мишаня поселился в доме, — и с этого дня общались без затей, будто были знакомы давно.

С установлением морозов он пошел на поправку, опять давал уроки. По вечерам приходил на хозяйскую половину пить чай, порой забывался, заглядывался на Ульяну. Хозяйка отнеслась к этому легкомысленно: она мечтала о богатом женихе для дочери, желательно купеческого сословия, и так сосредоточилась на своей мечте, что всерьез не брала в расчет ничего иного. Сваха, бывшая в доме не чужим человеком, именно богатого и обещала, но то одно мешало, то другое. На всякий случай Лариса Кондратьевна строго переговорила о студенте с дочерью, но та пренебрежительно повела плечами...

А в начале весны Лариса Кондратьевна приметила в бане округлость на дочерином животе, тронула округлость кончиками пальцев и вдруг — будто откровение снизошло — спросила:

— Студент?

— Студент... — выдохнула опешившая Ульяна.

Все началось еще до Рождества, в Филипповский пост; по неопытности она с опозданием поняла, что беременна. Признаться матери не посмела. II Мишаню оставила в неведении — что-то подсказало ей, что пока не нужно ему знать. Стоило Ларисе Кондратьевне выйти за ворота, Ульяна оказывалась в его комнате. Иногда проводила с ним несколько минут, иногда часы, но каждый раз звериным чутьем угадывала приближение матери, вовремя подхватывалась и, шурша юбками, убегала; через несколько мгновений уже сидела, склонившись над кружевами. А вечером они скромно чаевничали в присутствии матери и едва ли перекидывались двумя-тремя словами.

С приходом весны чахотка взяла свое. Но желание не ослабевало, и Мишаня с нетерпением ждал, когда Ульяна придет снова. Знал, что умирает, и словно пытался вытрясти из узкого горлышка жизни последние, оставшиеся на стенках капли. Когда же Ульяна выскальзывала из постели и он оставался один, воображение рисовало холодный труп на этой вот узкой кровати (где они толком не могли поместиться вдвоем, но где запросто совмещались любовь и смерть), оплывшую свечку в скрюченных пальцах, волосы на