Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

отца, в которых запросто упоминались Наполеон и Мицкевич, он чуть ли не с рождения вообразил, что должен властвовать над обстоятельствами, и посему рос чрезвычайно гордым отроком. Но годам к двенадцати ощутил острое несоответствие своих запросов реальному положению семьи и как-то вдруг узрел в отце жалкую фигуру. Отец, на которого в малых годах он мечтал быть похожим, при более взыскательном взгляде показался ему пустозвоном, присвоившим чужие истории тридцатилетней давности, и Гриша с юношеским максимализмом не преминул вслух сказать об этом.

Неуважение к отцу переломило некий стержень в нем самом, он растерялся и, не зная, как себя вести, прикрывался грубостью. Отношения с родителями становились все хуже; в четырнадцать лет он бросил учение, нанялся в красильную мастерскую и с первой получкой ушел из дома, а в семнадцать уехал из Тифлиса. На прощание он назвал отца «мизерным человеком»; тот закрылся дрожащими руками и заплакал. Со смешанным чувством омерзения и жалости Гриша выскочил за дверь, а утром уже трясся в омнибусе по Военно-Грузинской дороге. В нехитром багаже лежало письмо к служащему в Варшаве по провиантской части сводному брату отца Викентию Павловичу Говорухову, с которым отец дважды в год, на Пасху и Рождество, обменивался поздравлениями, хотя и не виделся никогда.

Совесть Григория была нечиста, и поначалу он решил, что письмом не воспользуется, но по мере того, как южная граница империи уходила назад, а западная, наоборот, приближалась, ссора с отцом приобретала для него все меньше значения. Он решил, что, устроившись на новом месте, сразу напишет отцу — все объяснит и за все извинится, — даже сочинил в уме текст, но так и не собрался перенести его на бумагу.

Одинокий дядя Говорухов принял его хорошо, поселил у себя в квартире на Радной улице и порекомендовал своему знакомому Парчевскому, управляющему бакалейным магазином в Старом Мясте. Григория взяли младшим приказчиком с жалованьем в четырнадцать рублей и кормежкой, но до покупателей не допустили, вменив в обязанности быть на подхвате у прочих приказчиков. «Грицко, принеси со склада изюм. Грицко, переставь весы и подай гири. Грицко, наделай впрок кульков из серой бумаги — да из серой, а не из белой: белая — чтобы заворачивать шоколад...» Обидеть его никто не желал, но он чувствовал себя униженным. «Мизерный человек... мизерный человек...» — бормотал про себя, расстраиваясь до слез. Через пол года ему позволили самостоятельно встать у прилавка и прибавили жалованье, однако это мало что изменило... Какая уж тут власть над обстоятельствами? Потому, может быть, что хвалиться было нечем, и не написал он отцу.

Но удача пришла — и ей сопутствовало несчастье; более того, из несчастья удача и проистекала. Шел третий год жизни Григория в Варшаве, когда на улице средь бела дня зарезали Говорухова и оставили на трупе оскорбительную для русских записку. Полиция землю носом рыла, но убийцу не нашла. Григорий тоже побывал под подозрением. Следователь допрашивал его о связях с повстанцами и, похоже, не поверил, что дело польской независимости ему (сыну своего отца) безразлично. Тем временем нотариус огласил завещание Говорухова, и Григорий сделался обладателем двадцати семи тысяч рублей, не считая ценных бумаг.

Осмотревшись, он на паях с Парчевским открыл магазин близ многолюдной Уяздовской площади, а позже, выкупив у Парчевского долю, сделался единоличным хозяином. Фортуна ему благоволила, и к середине семидесятых годов неожиданное состояние удвоилось. В 1876-м он женился на восемнадцатилетней Марте Скоропутской. Сначала жили в Варшаве, но по смерти тестя Григорий оставил магазин на управляющего и взял в свои руки распоряжение винницким имением. А еще через полтора гола смерть жены сделала его полноправным собственником поместья с трогательным названием Вишенки, приносившего в год до двадцати пяти тысяч дохода. (Кстати: бывшее в тридцати верстах имение хирурга Пирогова звалось Вишней — места сии славятся вишневыми садами.) Григорий продал магазин и заделался сельским жителем, выращивая свекловицу и перерабатывая ее в сахар на собственном заводе.

Изредка, раз в два-три года, он выбирался в Петербург и кутил до одури, в остальное время жил тихо, размеренно. В первую поездку вернулся с красивой девушкой (по слухам, прихваченной из публичного дома); она прожила в Вишенках полгода и сбежала с коммивояжером. С тех пор постоянной метрессы у Григория Владимировича не было, но женщины в доме не переводились. Тимофею они казались на одно лицо, очень рано он научился их не замечать.

Истины ради следует сказать, что после знакомства с Сашенькой Осадковский резко изменил образ жизни и превратился чуть ли не в аскета. Он целиком обновил гардероб и избавился от излишней полноты, каждый день посвящая час физическим упражнениям, а по вечерам объезжая поля на специально купленном жеребце. На людях держался барином, по-купечески широко жертвовал на больницы и прочие богоугодные заведения и был неофитски ревнив в вопросах дворянской чести — в нем заиграла проснувшаяся через поколения шляхетская кровь. Он раскопал свою родословную вплоть до Стефана Осадковского, не успокоился на этом и, отталкиваясь от засевших в памяти туманных рассказов бабушки Надежды Васильевны, затеял, в стремлении доказать родство с Енебековыми, переписку с департаментом герольдии. Ворота усадьбы, домашнюю посуду и даже кабриолет, в котором сейчас катили с сыном, украшало подобие гербов, пожалованных Елизаветой Петровной лейб-кампанцам, но слова «За верность и ревность» заменяла латинская надпись «Aut Caesar, aut nihil». Это была своеобразная игра, к которой Григорий Владимирович относился не вполне серьезно, но стоило пошутить на сей счет заезжему агроному, как зубоскал получил тростью по лицу, и замять скандал обошлось недешево.

На каникулах об этом происшествии прослышал Стась, а по его возвращении в Киев узнала вся гимназия. Пройдя через несколько пересказов, история свелась к тому, что агроном уличил Григория Владимировича в присвоении чужих регалий. Тимофей защищал фамильную честь кулаками: они со Стасем посидели, наказанные за драку, в «темной» комнате и сделали вид, что помирились, чтобы навсегда остаться врагами. Доверие Тимофея к отцу пошло трещинами. Может быть, они затянулись бы без последствий, но в момент, когда Тимофей собрался задать вопрос о присвоенных регалиях, Григорий Владимирович завел разговор о женитьбе.

Теперь, сидя в кабриолете рядом с отцом, касаясь плечом плеча, Тимофей выглядел спокойным, но в душе его клокотало. Не зря Григорий Владимирович опасался характера сына. В Тимофее, сообразно его возрасту, естественно сочетались вполне взрослое понимание намерения отца и детское неприятие происходящею. Настороженность отца раздражала его, появилось подозрение, что дело нечисто. И мысль не замедлила вернуться к присвоенным регалиям. Тимофей сделал вывод: все это потребовалось отцу,