Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

Довольно было пустячка, маленького камешка, чтобы вызвать лавину, и пустячок приключился. Когда кабриолет наконец докатил до усадьбы Заславских, первым, кого увидел Тимофей, спрыгнув с подножки, был его соученик. Стась сидел на подоконнике, свесив ноги во двор. Он взмахнул рукой, крикнул что-то, спрыгнул внутрь комнаты и пропал. Самолюбивый Тимофей вообразил, что указал Стась конечно же на герб, украшающий кабриолет.

О, Господи, из каких мелочей порой вырастают большие трагедии! Бешенство, настоящее бешенство взбаламутилось в мальчике. Он вбежал по лестнице на крыльцо мимо спешащих навстречу гостям Владислава Карловича и Сашеньки, чуть не сбил с ног мамку с пухлой девочкой на руках и с невнятным воплем бросился на появившегося в дверях Стася. Тот, приняв нападение в шутку, остановился в проходе и получил сокрушительный удар в лицо. Кровь хлынула на белоснежную рубашку, надетую по случаю приезда гостей. На миг мальчики застыли на месте, с одинаковым удивлением глядя, как расползается алое пятно: их отцы и Сашенька окаменели с гаснущими улыбками. Потом все пришло в движение: Стась опомнился, вцепился в обидчика, и они покатились с крыльца в пыль. Отцы принялись их разнимать, и, когда наконец добились своего, безукоризненный сюртук Григория Владимировича стал точь-в-точь, как затрапеза Владислава Карловича; в иной ситуации это было бы смешно. Но сейчас Тимофей бился в неистовой истерике, у Григория Владимировича не хватало сил держать его, а Сашенька, упав на колени перед сидящим на земле Стасем, вытирала платочком кровавые сгустки на его подбородке.

— Извините, извините Бога ради, простите нас... — бормотал Григорий Владимирович, волоча сына к экипажу.

...До самого отъезда Тимофея о происшедшем у Заславских не было сказано ни слова. Отец с сыном общались мало, разговоры их утомительно походили один на другой. Григорий Владимирович спрашивал, Тимофей, замкнутый в себе, как бабочка в коконе, односложно отвечал. Как-то за завтраком отец не выдержал и повысил голос, но добился лишь того, что сын выскочил из-за стола и не появился ни к обеду, ни к ужину; уже ночью его нашли в крестьянской избе. Признаться, Григорий Владимирович испытал облегчение, когда вакации закончились, хотя и не пожелал себе в этом признаться. Он сам отвез Тимофея в Киев и на обратном пути заехал к Заславским, впервые после случившегося скандала. Владислав Карлович встретил его радушно и вообще суетился сверх меры, будто вина за происшедшее лежала именно на нем. Впрочем, вскоре его поведение разъяснилось. Когда Осадковский, соблюдя все приличия, то есть употребив наливки, поглядев в трубу на Луну и звезды и поговорив о видах на урожай, поинтересовался Александрой Владиславовной, он услышал, что Заславский уполномочен дочерью передать ему, что она считает свое решение выйти за него замуж ошибкой и просит ее извинить; при том она сохраняет к нему дружеские чувства, et cetera...

Не заезжая домой, Осадковский направился в Винницу, где трое суток тяжко пил (чего за ним раньше не замечалось), а завершил разгул в публичном доме на Подольской улице. Промотав тысячу с лишком рублей (траты винницких властей на образование составляли в это время ок. 1300 руб. в год. — Брокгауз—Ефрон), Григорий Владимирович несколько успокоился и вернулся к прежнему, до знакомства с Сашенькой, существованию. Заскучавший в конюшне жеребец был продан, а в комнате, которую Григорий Владимирович начал переделывать под супружескую спальню, поселилась девушка Мина, из выкрестов. Словом, жизнь вошла в колею...

А на родине Григория Владимировича, в Тифлисе, разворачивалась другая драма. И да простит читатель длинную лоскутную цитату из воспоминаний человека, в то лето 1892-го еще никому не известного.

«...Я познакомился с хористкой Марией Шульц, очень красивой девушкой, но, к сожалению, великой пьяницей.

Однажды, в трудные дни голодовки, она предложила мне поселиться у нее. Она очень нравилась мне, хотя лицо ее отекло от пьянства и в поведении было что-то размашистое, неприятное. Но я чувствовал и видел, что у этого несчастного человека сердце доброе и милое. Когда я сказал ей, что нам неудобно будет жить в одной комнате, она просто заметила:

— Ну, какое же неудобство! Когда вы будете раздеваться, я отвернусь, а когда я буду раздеваться — вы отвернетесь!

Это показалось мне достаточно убедительным, и я переехал к ней, в маленькую конурку. Мария спала на кровати у одной стены комнаты, а я — на полу, на какой-то мягкой рухляди у другой. Вполне естественно, что мы через неделю перестали отворачиваться друг от друга. У нее были кое-какие сбережения, но, разумеется, мы скоро проели их. Потом она стала таскать в заклад свои юбки, простыни, и, наконец, мы очутились с нею в темном подвале без окон, куда свет проникал только через стекло в верхней филенке двери. Мучительно стыдно было мне жить на средства этой девушки, и велика была радость моя, когда я получил заработок. Теперь я жил «семейно». Возвращаюсь со службы, а Мария готовит на керосинке борщ и поет. Подвал наш чисто выметен. Мы начали понемножку заводить кое-какие хозяйственные веши. Но мне было ужасно тяжко видеть Марию почти каждый вечер пьяной. Я уговаривал ее бросить пить. Да и сама она, я видел, хотела бы отделаться от пьянства, но воли у нее не хватало. И я добился того, что она стала прятать водку под кровать, напиваясь ночью, когда я засыпал. Так мы и жили жизнью, в которой было кое-что приятное, но которую я не пожелаю даже и недругу...

Но тут случилось нечто неожиданное. Давно уже сослуживцы мои говорили мне, что у меня хороший голос и что мне следовало бы поучиться петь у местного профессора Усатова, бывшего артиста императорских театров. И вот... я вдруг решил:

— Пойду к Усатову! Чем я рискую?..

Он пригласил меня в зал, сел за рояль и заставил меня сделать несколько арпеджий. Голос мой звучал хорошо.

— Так. А не поете ли вы что-нибудь оперное?

Так как я воображал, что у меня баритон, то предложил спеть арию Валентина. Запел. Но когда, взяв высокую ноту, я стал держать фермато, профессор, перестав играть, пребольно ткнул меня пальцем вбок. Я оборвал ноту. Наступило молчание. Усатов смотрел на клавиши, я на него — и думал, что все это очень плохо. Пауза была мучительная. Наконец, не стерпев, я спросил:

— Что же, можно мне учиться петь?

Усатов взглянул на меня и твердо ответил:

— Должно...

Домашние