Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

В день, когда все раскрылось, он вернулся с уроков поздно и прилег, не раздеваясь. Услышал, как открывается дверь, и, еще не разлепив веки, улыбнулся — подумал, это Ульяна, — но в проеме возникла Лариса Кондратьевна.

— Напакостил, студент, испортил девку... — сказала она, не дав ему опомниться. — Думаешь, заступиться некому?

Он медленно спустил ноги на пол.

— Зачем же вы так, — пробормотал, — я женюсь... как порядочный человек.

— А жить на что будете? — Лариса Кондратьевна усмехнулась и добавила с откровенной издевкой: — Уж не на приданое ли надеешься, порядочный человек?

— А я жить не буду, — ответил Мишаня, не замечая, насколько плохо сочетается это с предыдущими его словами. — Умру скоро, кровью кашляю.

— Вот так так... — Она не нашла что сказать. — Не врешь? Не врешь, чтобы в сторону отойти?

Мишаня покачал головой, и столько было в этом коротком движении отчаяния, что Лариса Кондратьевна поверила.

— Тебя мне не жалко. Когда девку в постель тащил, и об этом тоже должен был подумать. А что до женитьбы, то женись, пока жив, — если ее жалеешь. Лучше вдовой, чем с пригульным бастардом. — Нерусское «бастард» произнесла с особым нажимом. И опять с издевкой: — Засылай сватов!

...Неделю спустя сваты (тот же Лыжкин, взявший с собой товарищей по присутствию) были засланы, и день венчания оговорен. Однако будущая теща ничуть не смягчилась. Ульяна ходила как в воду опущенная. Что-то тягостное поселилось в доме, точно готовились не к свадьбе, а к похоронам. А может, так оно и было — за день до свадьбы, истекая кровью после лыжкинского лимона, Мишаня чувствовал это почти буквально.

Но чужие глаза ничего не заметили. Разве что когда подошли с зажженными свечами к алтарю и ступили на белый плат перед аналоем, Мишаня покачнулся: ему опять померещился собственный холодный труп — в церкви, на отпевании — и он с трудом отогнал видение.

Застолье было немногочисленным. Лыжкин пытался верховодить, но быстро нализался, понес несусветицу. Мишаня тоже охмелел и сказал путаную речь — о неразрывной связи любви и смерти, — но его, не дослушав, прервали криками «Горько!». Они с Ульяной поцеловались, потом еще что-то происходило, потом все провалилось куда-то...

Он очнулся в постели, раздетый. Было нестерпимо холодно, знобило. Ульяна принесла с материной половины два толстых одеяла, сверху бросила плащ и легла рядом, прижалась, грея собой, но он все не мог согреться и стучал, стучал зубами. Заснул под утро, а когда проснулся, подушка розовела от крови. Он приподнялся на локте, сказал открывшей глаза Ульяне:

— Когда похороните... вот... вот... — Мишаня перелез через Ульяну, присел на корточки перед своим сундучком и извлек конверт. — Вот письмо, я заранее написал, пошлете к родителям моим, они помогут. Для ребеночка ничего не пожалеют, я знаю. И еще: наденешь ребеночку на шею... Память... — Мишаня, худой, неимоверно жалкий в нижнем белье, снял с шеи цепочку с полтиной Юхана Адольфа Талька и протянул Ульяне, потом опять пробрался на свое место, отвернулся и сказал в стену: — Пора мне, умираю уже.

Но умер он не в этот день и не в следующий, а в конце лета. Мертвый лежал на узкой кровати, свечка оплывала в твердых пальцах, но волос на подушке не было, потому что незадолго до смерти Ульяна и Лариса Кондратьевна обкорнали их, чтобы не салились. Отпевали в той же церкви, где происходило венчание. И там же месяцем позже крестили Марию — его и Ульяны дочь. Крестной матерью стала бабка новорожденной Лариса Кондратьевна, крестным отцом — дед с отцовской стороны Георгий Денисович Шульц, приехавший на могилу сына («Вы читаете это, когда мой труп уже зарыли...» — писал Мишаня) и попавший как раз к рождению внучки.

[1877] В продолжение пяти следующих лет Шульцы слали в Санкт-Петербург деньги. Ульяна отвечала нечастыми, но длинными посланиями — писала коряво, без запятых, соединяя воедино по нескольку слов. Георгий Денисович и Руфина Михайловна вооружались очками и переписывали каракули невестки нормальным письмом, а потом по многу раз перечитывали те места, что касались внучки. Но о Машеньке Ульяна писала до обидного мало, а все больше о «погодах» и здоровье Ларисы Кондратьевны; зачем-то пересказывала их собственные письма и не забывала упомянуть, как ходила к Мишане, в какой цвет перекрасила оградку и какая выросла на могилке березка.

Потом письма приходить перестали. Шульцы забеспокоились, и Георгий Денисович попросил старого петербургского приятеля прояснить, в чем дело. Полученные сведения ошеломили: в доме на Пряжке теперь жили чужие люди, прежняя хозяйка (Лариса Кондратьевна, надо понимать) умерла, а ее дочь вышла замуж за военного и отбыла с ним в неизвестном направлении. Сгоряча Георгий Денисович собрался ехать в Петербург, но трезвомыслящая Руфина Михайловна его отговорила — и остались старики вдвоем доживать свой век. Тихие, строгие, немного, пожалуй, чопорные и печальные. На Пасху и Рождество устраивали общие застолья с дальними родственниками Руфины Михайловны по материнской линии — Шаповаловыми, у которых когда-то, приехав из Севастополя, купили половину дома; остальное время не общались ни с кем, кроме кухарки. Местное общество считало их заносчивыми и недолюбливало. Они этого не замечали. Казалось, их вообще не трогали никакие события — и даже новую войну с турками они восприняли как мелкое происшествие, не значащее ничего на фоне их собственных потерь.

Второй год на балканских территориях, входящих в Османскую империю, совершались массовые убийства славян. В марте 1877-го шесть европейских держав подписали по инициативе России Лондонский протокол, который обязывал Турцию прекратить геноцид. Но султан требования протокола отверг и распорядился о мобилизации, а также в нарушение предыдущих договоренностей ввел в Босфор военную эскадру. 12 (24) апреля Александр II подписал манифест о войне с Турцией.

Расчет был на быструю победу; главнокомандующий Дунайской армией великий князь Николай Николаевич надеялся через два-три месяца быть в турецкой столице, но отчаянное сопротивление османов опрокинуло эти планы: на Балканах войска завязли под Плевной, а на Кавказе были отброшены на исходные рубежи. Лишь осенью наметился перелом: в октябре в трехдневном сражении у горы Аладжи русские разбили турецкую Кавказскую армию и 6 (18) ноября штурмом взяли Карс, а спустя двенадцать дней сломили оборону Плевны и двинулись на юг через заснеженные перевалы. Турки не ожидали зимнего наступления, их армия рассыпалась, султан в панике воззвал о помощи к англичанам. В середине января 1878-го русская кавалерия вышла к