Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

[1879] А от Павла Маня понесла с первой Наурской ночи. И в следующем январе, венчанной женой уже, родила сына Ефрема.

(«Зачем тащишь бабу с собой? Погубишь!» — сказал ему на марше правильный Агафон. «А женюсь!» — беспечно отвечал неправильный Пашка. «На нехристи?!» — аж задохнулся правильный Агафон. «Так окрещу, тоже мне дело!» — рассмеялся неправильный Пашка, стеганул кобылу и зачем-то — от избытка молодых сил, должно быть, — взял с места в карьер...

И Наурский игривый попик превратил смуглую Иман, что означало вера, в Меланию, что означает черная и мрачная. )

Через три недели после Мани опросталась Агафонова жена Фекла. Мальчика назвали Степаном. Филипп Лонгинович бережно раздвинул маленькие пальчики на правой ножке младенца, удовлетворенно улыбнулся, увидев тонкую пленочку.

(Дом Агафону построили всей родней: собрались братья, съехались дядья с двоюродными братьями — набралось два десятка мужиков. Сторонних работников по укоренившемуся семейному суеверию к такому делу не привлекали. Малыхин, вспомнивший в Наурской ради пропитания уроки деда Егора, ходил вокруг да около и давал советы, но его не слушали.

Часы, которые Агафон приволок с турецкой войны, оказались не из золота, а черт знает из какого металла да к тому же испортились в дорожной тряске. Однако ради красоты их поставили в новом доме на видном месте.)

В этот же год, поспешив до начала Великою поста, поженились в станице Калиновской Макар Авдулин и Марфа Поликарпова, внучка Поликашки Солдатова, которого ингуши знали как Исмаила. В декабре родилась у них дочь Варвара.

(Отец Марфы — Василий Поликарпович, бывший когда-то Шамилем, пятидесяти пяти лет, с виду крепкий еще совсем, умер, немного не дождавшись рождения внучки, восьмой по счету: а было еще девять внуков.)

И в том же декабре в Вишенках, близ Винницы, у Григория Осадковского родился сын Тимофей. Мать мальчика Марта, урожденная Скоропутская, умерла при родах.

(А как завидовали Григорию: жена красавица и с приличным приданым! Григорий сразу нашел применение ее деньгам: вложил в сахароваренное производство и не прогадал. Теперь он был богатый вдовец.) [декабрь 1879; тевет 5640; мухаррам 1297]

Глава ФЕРТ (XXV),

в которой появляется Федор Иванович Шаляпин

Винницкий уезд — Тифлис — Мариуполь

[июль 1892; тамуз 5652; зу-л-мыжа 1309] Знойным утром по проселочной дороге между свекловичных полей катил франтоватый кабриолет, словно в один миг перенесшийся под Винницу с петербургской, варшавской или, может быть, даже парижской улицы (в некотором смысле так оно и было: кабриолет сладили во Львове по последней парижской моде). Под надвинутым верхом от солнца прятались двое: мужчина в безукоризненном сюртуке свободного покроя, вышедшем из-под иглы лучшего винницкого портного Мордехая, и мальчик, аккуратная в миниатюре копия мужчины — тот же овал лица, прямые светлые волосы, голубые глаза, тонкий нос и даже сюртучок, сшитый, несомненно, тем же Мордехаем.

Мужчину звали Григорием Осадковским, а мальчик был его двенадцатилетний сын Тимофей, два дня назад прибывший из Киева на вакации. Сейчас они направлялись к местному аристократу Владиславу Карловичу Заславскому, чьи незасеянные поля граничили с землей Осадковского. Главной целью визита было знакомство Тимофея с будущей мачехой Александрой Владиславовной.

Против ожидания, сын встретил сообщение о предстоящей женитьбе отца равнодушно. Прежде они жили душа в душу, но самостоятельная жизнь в Киеве сильно переменила мальчика. Григорий Владимирович, узнавая в сыне свое чуть ли не зеркальное отражение, в то же время не понимал его. Почему-то ему казалось, что вспыльчивый Тимофей примет его намерение в штыки; он заранее прикинул линию поведения на сей счет и теперь был немного растерян. В глубине души Григорий Владимирович полагал, что безразличие сына напускное, и боялся его несдержанности в неподходящий момент. Поэтому со вчерашнего вечера был настороже и в дороге все больше молчал.

Александра Владиславовна, а точнее — Сашенька, была вдвое младше него, но уже вдова: ее муж инженер Андрей Юрьевич Быховец погиб при взрыве парового котла два года назад. Замуж Сашенька выскочила против воли отца, попросту сбежала из дому и, похоронив мужа, этакая гордячка, решила сама зарабатывать на жизнь, даже специально уехала с полуторагодовалой дочкой Юленькой в Киев. Владислав Карлович с трудом уговорил ее вернуться под родительский кров. Григорию Владимировичу, который как раз устраивал сына в пансион при киевской гимназии (где классом старше учился брат Сашеньки — Станислав), выпала при этом роль немного почтальона, немного переговорщика. Вот тогда-то и угораздило его влюбиться. Едва Сашенька вернулась домой, он, заручившись поддержкой Владислава Карловича, сделал предложение, но встретил отказ, который, впрочем, его раззадорил и заставил проявить упорство в достижении цели: он трижды сватался — и вот наконец получил согласие, хотя и обставленное многочисленными условиями. Самое странное из них сводилось к тому, чтобы супруги шесть месяцев в году жили раздельно — эти месяцы Сашенька намеревалась посвящать воспитанию дочери. Но пока осчастливленный Осадковский не задумывался о сложностях, которые могут возникнуть в будущем, а в невысказанных мыслях уже прикидывал, как использовать заброшенные тестевы земли — разумеется, к общей семейной пользе.

Поместье было получено прадедом Заславского в предпоследний год правления Екатерины Великой и с тех пор успешно проедалось: прадед, два следующих поколения Заславских и сам Владислав Карлович хозяйством почти не занимались (а когда занимались, то лучше бы этого не делали), из-за чего оно пришло в разруху. В имении все казалось случайным, и даже мебель в доме стояла где придется, будто ее начали расставлять, да отвлеклись по другой, более срочной надобности. Заславский существовал среди этого безобразия как рыба в воде, ходил в полной затрапезе и без малейшей неловкости принимал гостей в зале, где каждый второй стул страдал хромотой, а кресла, чтобы не развалились, опутывали веревки. Единственной крепкой вещью в доме была стоящая в эркере на треножнике зрительная труба с немецкой оптикой, через которую Владислав Карлович наблюдал звезды. В год его одинокого житья, когда Стась уже был отправлен на учение, а Сашенька домой еще не вернулась, чудачество Заславского превратилось в род болезни: он жил, не замечая вокруг себя грязи и мусора, и соседи объезжали его дом стороной. Григорий Осадковский (благодаря Александре Владиславовне) был здесь исключением. Но справедливости ради следует сказать, что лет двадцать назад тот же Заславский вряд ли пустил бы его на порог.

Крутой зигзаг совершила судьба Григория Владимировича. Под влиянием рассказов