Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

древностями, между которыми пауки свили непролазные сети, а на улицу выходил в допотопных атласных кюлотах, чулках и башмаках с пряжками; мальчишки не упускали случая поддразнить его. В быту он ориентировался плохо и многое путал, но зато обладал энциклопедическими познаниями в естественных науках и говорил на пяти языках. Учение происходило без системы, вперемешку учитель и ученик читали басни Лафонтена, выясняли причину возникновения молнии и препарировали лягушку.

[1820] В десять лет Георгий определился в будущей профессии: объявил, что будет врачом, и последний месяц накануне отъезда в пансион не расставался с анатомическим атласом. Федор Михайлович только усмехался. [ 1826] Но внук проявил твердость в намерении и по выходу из пансиона поступил на медицинский факультет Петербургского университета. [1829] А затем, не закончив курс, пожелал совершенствоваться в хирургии и перевелся в Медико-хирургическую академию. Так он оказался в учениках профессора академической клиники Михаила Антоновича Брюна, и в любимых учениках — часто бывал у профессора на квартире на Второй Госпитальной улице и даже обрел в семье Брюнов домашнее имя Гогель.

Жена профессора Мария Брюн выросла в семье, близкой к искусствам. Папенька ее Павел Лысаков обретался на подступах к шишковской «Беседе», но, к несчастью, злоупотреблял горькой; от нее, проклятой, и отошел преждевременно в мир иной. Марии Павловне в год смерти родителя было десять лет, однако она успела усвоить бывшую при нем атмосферу и, выйдя замуж, попыталась устроить на новом месте нечто вроде литературного салона. В доме Брюнов частенько проводились поэтические вечера, на которые набивалась разная публика; иной раз Марию Павловну поглощала мысль поставить пьесу, к примеру, Озерова, и тогда привычный домашний распорядок летел в тартарары, целиком подчиняясь этой идее (но ни один спектакль зрители не увидели).

Михаил Антонович, для которого ничего, кроме работы, не существовало, смотрел на затеи жены равнодушно и, побыв с гостями час-другой, ускользал к себе писать статью для «Военно-медицинского журнала». Но полностью отгородиться от семейной действительности профессору не удавалось: дом содержался исключительно его заработками, денег не хватало, и Михаил Антонович вынужденно занимался частной практикой.

Его собственные гости собирались вторую пятницу каждого месяца, собрания эти напоминали заседания ученого совета. Обедали неспешно, много курили, говорили об антоновом огне и распилах замороженных тканей. Молодежь приглашалась редко, но Георгий Шульц (он же — Гогель) на правах своего человека бывал почти всегда. Бывало, засиживались допоздна, и тогда Гогеля оставляли ночевать.

[1830] В один из таких вечеров профессор и ученик вышли прогуляться к Неве. Под звуки слышимых с реки валторн Гогель повел разговор в сторону от артериальных сосудов и фасций, о которых нынче делал доклад приехавший из Дерта Николай Пирогов — сверстник Гогеля, но уже без пяти минут профессор. Михаил Антонович же продолжит заочный спор с Пироговым. Наконец Гогель сказал громко:

— Михаил Антонович, я прошу руки вашей дочери.

— Да, да, конечно, — отвечал в первый миг Брюн, его мысли витали далеко от обозначенного предмета. — Вы что же... делаете предложение Руфине?..

— Именно так, Михаил Антонович.

— Эго, Георгий Денисович, серьезный разговор. Руфине и шестнадцати нет. И потом... потом надо спросить ее саму.

— Она согласна. — произнес Шульц смущенно.

— Согласна? — переспросил Брюн и процитировал недавно проникшее в общество: — Что за комиссия, Создатель, быть взрослой дочери отцом...

Свадьбу, по молодости невесты, отложили на год. Но осенью Руфина промочила ноги, открылся кашель и, что ни делали приглашаемые Михаилом Антоновичем светила медицины, чувствовала себя все хуже и хуже. Подозревали и астму, и чахотку — все сразу: к середине зимы подозрения оформились в худшие ожидания. Последний шанс виделся в итальянском спасительном климате, и Михаил Антонович поспешно, пока не наступила весенняя промозглость, им воспользовался.

[1831] Уезжали отец с дочерью вдвоем. Мария Павловна осталась с Антоном (уже студентом, будущим юристом) и младшими детьми. Прощание было душераздирающим. Гогель и Руфина рыдали друг у друга в объятиях.

— Обещай, что женишься не позднее чем через год после моей смерти, — говорила Руфина.

— Я буду ждать тебя всю жизнь, — клялся Гогель.

После отъезда Руфины он немедля начал хлопотать о назначении в армию, воюющую с польскими повстанцами. Было, было, где развернуться хирургу в чрезмерно кровавом споре славян между собою.

Империи приходилось несладко: пик польского восстания совпал с газаватом, объявленным Гази-Магомедом на Кавказе. Поляки вытеснили русских из пределов Царства Польского и пошли дальше на восток. Их с превеликим трудом отбросили назад. Неугомонные витии (и с той, и с другой стороны) заходились в истерике, обосновывая историческое право. И были справедливы в своих аргументах: и у тех, и у других это право имелось. Но — оставьте, оставьте...

26 мая (7 июня) в сражении под Остроленкой русские наголову разбили повстанцев. Еще были горы трупов (польских и русских) и массовый героизм (и тех, и других), но судьба кампании решилась. Прошли сутки после того, как в ночь на 8 (20) сентября польское правительство капитулировало. В русских порядках лилось сладкое вино победы, полдороги в Петербург преодолели курьеры с победными реляциями, и поляки выплакали первые слезы неудержимого горя. А Гогель все стоял у операционного стола, кромсая тела тех, кто сутки назад штурмовал варшавские пригороды Прагу и Волю...

[1834] Итальянский воздух содеял то, что оказалось не под силу сонму медицинских светил. Руфина выздоровела, но врачи полагали, что возвращение в край балтийских туманов приведет к возобновлению болезни. Поколебавшись, Михаил Антонович прямо из Италии написал прошение определить его на любую должность в Севастополь или Пятигорск — словом, в места с климатом, близким к апеннинскому, — и получил место ординатора в севастопольском морском госпитале. Когда об этом узнала Мария Павловна, с ней случился обморок и три дня творилось невесть что — она плакала и отказывалась от еды. Но, излив лишнюю влагу, обрела твердость и написала мужу о нежелании покидать Петербург (мотивировалось это интересами младших детей). «Как тебе, Машенька, будет угодно», — черканул Михаил Антонович в ответном послании. И так сложилось, что более им увидеться Бог не судил.

В Севастополь Михаил Антонович и Руфина прибыли морским путем в апреле. С собой везли чемодан писем Гогеля. А Гогель, две недели как переведенный, по личной просьбе, на Черноморский флот, встречал их на Графской пристани. Судно ему пока что не определили, и он числился за штатом, формально будучи приписан к фрегату «Штандарт».

Осенью сыграли долгожданную свадьбу. А в декабре пришло известие о смерти Марии Павловны. Вскоре