Избранное - Сол Беллоу

звонок, сердце его гулко стучало. Ждал у подножия длинной крытой лестницы. Кирпичный домишко он был старым еще в 1915-м, когда дядя Браун его купил, - перешел к Тине, она старалась его осовременить. Согласно советам "Хаус бьютифул"*. Обои, которыми она обклеила покосившиеся стены лестничной клетки, были подобраны неудачно. Но какое это имело значение. Тина открыла дверь наверху, увидела мужскую фигуру, перерезанное шрамом лицо брата и сказала:

* Глянцевый журнал по домоводству, издается с 1896 г.

- Что тебе нужно?

- Тина! Бога ради, я пришел помириться.

- Еще чего - мириться. Если б не ты, прохвост, мы бы разбогатели.

- Остальные так не думают. Слушай, Тина. Мы же брат и сестра. Вспомни папу и маму. Вспомни...

Она кричала с верхотуры:

- Сукин ты сын, я-то их помню! А ну пошел отсюда.

Хлопала дверью, звонила брату Аарону, закуривала длинную - она такие любила - сигарету.

- Снова приходил, - говорила она. - Ну и говнюк! Набожность свою напоказ выставляет, со мной этот номер не пройдет.

Она сказала, что терпеть не может его ортодоксального пресмыкательства. Она готова иметь с ним дело без подходцев. Хоть по-честному. Хоть как. Но от сантиментов просит ее избавить.

Что касается Тины, то обличье у нее было вроде бы женским, а поступки - мужскими. И пока из приемника лилась томная музыка, она после его ухода, не переодеваясь, выкуривала сигарету, притом вся кипела - в ней клокотали страсти. Которых ничто больше не пробуждало. Она могла сколько угодно клясть Айзека, думал доктор Браун, но она была ему многим обязана. От тети Розы, мастака в жестокой поэзии денег, она унаследовала и кое-какие стремления. Тихо-мирно жить на возрасте - добропорядочная семейная жизнь (муж, дочь, обстановка) - этих стремлений не удовлетворяла.

Поэтому, когда Айзек говорил жене, что он посетил могилы родителей, она знала: он опять ездил к Тине. Каждый раз одно и то же. Айзек - и такой голос, и такие жесты отошли в прошлое: на севере промышленного штата Нью-Йорк они были неуместны и ни с чем не сообразны - взывал к своей сестре пред очами Господа и во имя душ отошедших умолял, чтобы она перестала гневаться. Но она кричала ему с верхней площадки:

- Никогда! Сукин ты сын, никогда! - И он уходил.

Шел домой за утешением, а позже с израненным сердцем отправлялся в синагогу. Глава общины, раздавленный горем. Бил себя кулаком в грудь каялся на старопрежний лад. Новая мода предписывала недосказанность. Англосаксонскую сдержанность. Раввин, на вид пиарщик с Мэдисон-авеню, не одобрял этих европейско-еврейских потрясений кулаками на оперный манер. Слез. Он и кантору предписывал петь не так исступленно. Но Айзек Браун, покрывшись отцовской молитвенной черно-белой полосатой шалью с осыпающейся бахромой, скрежетал зубами и рыдал у ковчега.

И так он каждый год ездил к Тине, пока она не заболела. Когда она легла в больницу, Айзек позвонил доктору Брауну - попросил узнать, как обстоят дела.

- Я и правда доктор, но не медицинских наук.

- Ты ученый. Ты лучше всё поймешь.

Чего тут не понимать. Она умирала от рака печени. Применили кобальтовую пушку. Химиотерапию. И от того, и от другого ей стало только хуже. Доктор Браун сказал Айзеку:

- Надежды нет.

- Знаю.

- Ты ее видел?

- Нет. Мне Мэтт сказал.

Айзек передал через Мэтта, что хотел бы навестить ее в больнице.

Тина отказалась его видеть.

И Мэтт - смуглое лицо со срезанным подбородком, невзрачное, но кроткое, жалкие глаза - мягко уговаривал ее:

- Тина, надо бы его принять.

Но Тина сказала:

- Нет. С какой стати? Еврейский спектакль у смертного одра - вот что ему нужно. Ну нет.

- Тина, не надо так.

- Нет, - сказала, как ножом отрезала. И добавила:

- Ненавижу его. - Так словно объясняла: ненависть поддерживает ее, лишиться такой поддержки она не может, и пусть Мэтт на это не рассчитывает. А еще позже, чуть сбавив тон, присовокупила, так, словно разговор принял отвлеченный характер: - Я не могу ему помочь.

И тем не менее Айзек что ни день звонил Мэтту, говорил:

- Мне непременно нужно увидеть сестру.

- Она не поддается на уговоры.

- Ты должен ей всё объяснить. Она не знает, что должно.

Айзек даже позвонил Фенстеру, хотя все знали, что он невысокого мнения об умственных способностях Фенстера. И Фенстер ответил:

- Она говорит, ты всех нас подвел.

- Я? Это она струсила и пошла на попятный. И мне пришлось поднимать всё дело одному.

- Ты нас кинул.

Простодушно, с прямотой библейского дурака (каковым Айзек Фенстера и считал, и тому это было известно) он сказал:

- Айзек, ты не хотел ни с кем делиться.

Ожидать от них, что они дадут ему беспрепятственно пользоваться богатством в свое удовольствие, сказал доктору Брауну Айзек, было бы глупо. И вообще от людей. А Айзек был очень богат. Он не говорил, сколько у него денег. Для семьи это было тайной. Старики говорили:

- Он и сам не знает.

Айзек признался доктору Брауну:

- Я никогда не понимал ее.

Он еще и тогда, год спустя, был этим потрясен.

Тина давно открыла, что вовсе не нужно ограничивать себя прежними правилами. Вследствие чего отказать Айзеку в праве видеть сестру, а он страстно, мучительно этого хотел, значило подняться на уровень передовых понятий, пусть тягостных, зато более истинных, чем прежние. Казалось, она и на одре болезни изыскивала возможности продвинуться дальше в этом направлении.

- Ты должна разрешить ему приехать, - сказал Мэтт.

- Потому что я умираю?

Мэтт, невзрачный, с темным лицом, не сводил с нее глаз: пока он подбирал ответ, взгляд его был отсутствующим.

- Бывают случаи, люди выздоравливают, - сказал он.

Но она - вот что странно - сказала так, словно речь шла не о ней:

- Это не тот случай.

Лицо у нее уже опало, живот вздулся, голени отекли. Ей доводилось видеть такие симптомы у других, и она понимала, что это значит.

- Он каждый день звонит, - сказал Мэтт.