Распознавания - Уильям Томас Гэддис

карантине нетерпеливом предмете багажа. Резко покинув его комнату с этим новым откровением, дабы уложить его в сумбурный танграм недавних событий, тетя Мэй не успела дойти до стойки лестницы, как услышала грохот. Вернувшись, обнаружила, что преподобный пошатывается среди осколков кувшина «Беннингтон» — на редкость уродливой посудины, к которой она была очень привязана. Преподобный, думавший переодеться и теперь спешно натягивавший штаны обратно, сказал что-то о корабельной качке и потерял равновесие, когда шифоньер отказался сдвинуться с места и поддержать его. Если сперва она шмыгнула, чтобы передать презрение, то со вторым шмыганьем на ее лице возникло резкое подозрительное выражение и она уже было думала высказаться, когда снизу и донесся уморительный лязг металла по металлу. Тетя Мэй поскакала по широкой лестнице из золоченого дуба — на высокой скорости, но не теряя сидящих на носу очков, а следовательно, и чувства собственного достоинства.

— Наверняка уже попало в печь, сказала она, вытирая руки старой тряпкой, когда появился отец ребенка. — Разит по всему дому, добавила она без нужды для усиления эффекта и развернулась к Уайатту: — И зачем ты учинил такую пакость? Он смотрел за нее, на изображение матери на каминной полке, фотографию, сделанную еще до свадьбы. Тетя Мэй схватила его за хрупкое плечико и встряхнула. Она была его христианской наставницей. Это она мыла ему рот хозяйственным мылом после случая с кроликом. — Нравится за-апах? — прибавила она, растянув слово так, что оно само показалось тяжелым от смрада.

— Иди к себе в комнату, сказал отец голосом строгим лишь от усилия: слишком уж внезапная потребность в дисциплине сбивала с толку.

— В комнату! — повторила тетя так, словно сама бы в наказание отхватила руку. — Почему этому мальчишке…

— Иди в комнату, Уайатт.

Теперь преподобный Гвайн действительно говорил строго, но для нее, не для ребенка; и тетя Мэй унеслась строчить отмену приглашения на чаепитие дамам из общества «Используй меня». Отец с сыном смотрели друг на друга на крутом склоне разного роста: мужчина безмолвно уставился на инкарнацию того, что воображал себе когда-то очень давно, ребенок — за него, на свою девственную мать.

Гвайн взял себя в руки, но не успел вымолвить звук, еще не ставший словом в его горле, как Уайатт отвернулся и медленно поднялся по лестнице к себе в комнату, к креслу у закрытого окна, где сидел и смотрел на невоплощенный ландшафт весны, ковырял в носу и как будто не дышал.

За крышей сарая для телег над горой Ламентейшн сговорились тучи. Он смотрел туда, не моргая, словно в той стороне лежало уже существовавшее безнадежное будущее, о котором он прекрасно знал, с которым окончательно смирился. Плечи он поджал, словно они застыли от привычки жить в холоде.

Для человека, рожденного на служение Господу, в чем его уверяла тетя Мэй, Уайатт накопил как будто бы немалые запасы греха. И почти с места сойти не мог без того, чтобы их не пополнить. Его самое примечательное достижение случилось сразу после Хэллоуина. Он залез в ящик с пуговицами в материной комнате для шитья, в послеобеденный час, когда должен был спать, как тут вошла она. Мать была во всем белом и, хотя словно что-то искала, его как будто не заметила. Он бросился к ней с радостным возгласом, но она уже развернулась, вышла и в тот же самый миг в дверь вошла тетя Мэй. — Она только что была здесь, куда она делась? Мама была здесь…, начал он, но не успел добавить и слова, когда эта женщина — мясо да без капли крови — подхватила его и унесла в постель, чтобы уложить и одним лишь мановением руки настрого приказать не подниматься, оставив «молить Господа» отучить его ото лжи. Через несколько дней тетя Мэй позвала его к себе, вся дрожа, с раскрытым письмом в руке, и попросила повторить ту ложь в подробностях. Трепеща, как листок в ее руке, от которого он не мог отвести глаз, испуганный Уайатт рассказывал с запинками, словно это закономерная для тети Мэй уловка, влекущая новые наказания. Но когда договорил, она поставила его у постели на колени молиться Господу, чтобы Он помог забыть, молиться Господу, чтобы Он простил. И даже сама встала рядом.

Господь не помог; помнил Уайатт очень хорошо. Когда отец вернулся, в голове возникла путаница, ведь отчего-то отец и Господь были одним и тем же лицом, и он чуть не попросил отца помочь ему забыть. Но не смог бы, ведь тетя Мэй велела никогда не рассказывать о том случае отцу. Разве тот не знал? И если Господь всюду, разве Он не видел, как Камилла вошла в белом саване, словно что-то искала?

Тетя Мэй об этом больше не заговаривала. Зато сходу поведала отцу о кролике. — Не знаю, как и сказать, приступила она, а когда ее удовлетворила тревога Гвайна, продолжила: — Твой сын где-то приучился сквернословить. Ничего удивительного, когда его дед беседует с ним так же, как со своими собутыльниками в салуне, и набивает голову всяческой чушью… Она объяснила, что в наказание каждый раз отнимала у Уайатта по игрушке (будучи милосердной), пока у него не осталась всего одна — тряпичный кролик. (Справедливости ради, этих сокровищ ему стоили «darn» и «heck»: похоже, она отлично знала об их эвфемистическом происхождении{17}.) — А потом — последняя капля, я… я и повторить его слова не могу. Но Небеса знают, что они отпечатались в моей памяти. Он понимал, что я рядом, сидел на полу со своей последней игрушкой, этим кроликом, и сказал… твой сын сказал так же четко, как я сейчас, он сказал: «Ты самый божеский кролик, что я, черт подери, видел!» Услышав этакое из собственных уст, тетя Мэй чуть ли не всхлипнула, воскликнув: — Что за христианский свя… свящн… священник из него, по-твоему, выйдет?

Уайатт же относился к христианской системе с подозрением. В памяти еще был свеж четвертый день рождения. Его досконально спланировала тетя Мэй вплоть до точного числа колпаков, подарков и долек пирога. Один гость, не друг Уайатта (из «не столь благополучной, как наша, семьи»), привел твердо настроенного на развлечения брата. (Не просто не-друга — неделей ранее он бросил Уайатту через забор за сараем для телег — Бе-бе, маменькин сыно-очек…) Уайатта отвели в темный уголок — где, считал он впоследствии, и замышляются все Добрые дела, — и сообщили, что уступить свою порцию будет по-христиански. Так он начал свой пятый год жизни без колпака