Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

которому по привычке казалось, что за «стариками» чуть ли не требуется уход… Теперь, через тридцать пять резвых лет, он усмехался себе тогдашнему, до конца осознав, что его «престарелые» родители, пожалуй, не только любовью тогда занимались в свое удовольствие, но, может, и общего ребенка зачать пытались, кто ж знает…

С Варей они прожили – спокойно и в меру равнодушно, без драм и выяснений отношений, чего по определению не могло быть с живой, эмоциональной и вспыльчивой Дашей, – целых восемнадцать лет. Они, конечно, более или менее дружили и воз свой супружеский везли достаточно слаженно, иначе не вырулить бы им без потерь ни в черном водовороте девяностых, ни в загоревшихся было надеждой, но тоже выматывающе трудных нулевых. Придя работать в местную школу сразу после института, Андрей, будучи единственным здесь мужчиной, быстро дорос до директора, брал при этом максимальную нагрузку и еще ездил репетиторствовать по району – сначала на автобусе, а потом сподобился приобрести битый «жигуленок». К счастью, сынок Лешенька рос по-деревенски крепким и особенных фортелей под строгим материнским приглядом не выкидывал, так что ни тело его, ни душу экстренно спасать почти никогда не приходилось. Втроем ходили они по воскресеньям в постепенно хорошеющий храм, а после службы блаженно чаевничали в доме отца Георгия и матушки Фотинии, брак которых оставался бездетным, что служило для них постоянным источником горя, – зато и Лешу они баловали еще возмутительней, чем регулярно налетавшие с подарками деды и бабушки.

Но когда Лешеньке исполнилось семнадцать лет, мама его умерла, проболев меньше года. Парясь с удовольствием в баньке – новой, ей в подарок поставленной, – она случайно нащупала у себя в груди плотный шарик с лесной орех… И начался ад, о котором и вспоминать потом было почти невозможно. Пышная, цветущая женщина с яркими глазами за полгода превратилась в сморщенную старуху-дистрофичку с лицом, похожим на выкопанный из земли череп, у которой, если она случайно поднимала руку, просвечивала на солнце тонкая кожа меж двумя косточками предплечья. Врачи сказали, что это она еще долго продержалась, имея целых два дефектных, наследственно мутировавших гена, когда и с одним таким часто до тридцати пяти не доживают… А Варя протянула целых сорок. Хорошо пожила. Сына почти вырастила. Не на что жаловаться. С головокружительной высоты, со старого кладбища у вершины крутого рукотворного холма, ее аккуратная, обложенная круглыми розовыми камушками, с желтым деревянным крестом могилка смотрела на чернильно-лиловое ледяное озеро.

Почти одновременно с ней в бывшем Ленинграде умер от злости, зависти – и черт-те знает от чего еще – и биологический Андреев отец, успевший, к счастью, квартиру приватизировать, а с молодой женой-разлучницей скверно расстаться из-за своего сволочного характера. Мама, тоже к тому времени тяжело заболевшая почками, советовала Андрею вернуться с сыном в Петербург, – но как было ее оставить, пусть и с любящим, всю кровь свою готовым отдать, не то что какую-то вшивую почку, мужем? А школу, едва-едва налаженную, – тоже бросить? В родной город отправился только Леша, юношески мечтавший о геологической романтике, – штурмовать престижный Горный институт, который и покорил через год вполне успешно, чем даже успела законно погордиться его медленно умиравшая в пушкиногорской больнице бабушка…

В те минуты, когда красно-белый самолет, как по плоским воздушным ступеням, важно сходил с прояснившегося неба в Москву, неся в своем худом брюхе взволнованного Андрея, молодой красавец Алексей руководил геологической партией «в поле» где-то в Хакасии, жениться не торопился, ибо какая у геолога жена – смех один; жил меж экспедициями в одной из двух однокомнатных квартирок, на которые они с отцом разделили большую дедовскую, и понятия не имел, что добрый старенький папа его летит убедиться, что нашел именно ту женщину, которую уже год как намерен убить.

* * *

На звонок никто не ответил, и вскоре стало ясно, что это довольно нелепое занятие – торчать в тупом ожидании под дверью, невольно пугая возвращающихся с работы жильцов, которые, спасибо, хоть парадную ему открыли без дурацких вопросов. Зато́ченный на разные варианты действий и слов после того, как увидит женщину, Андрей почему-то вовсе не рассмотрел самую элементарную возможность: ему попросту не откроют. Июль – пора отпусков, и она, вполне возможно, уехала – куда и на сколько угодно. Мысленно обругав себя старым идиотом, Андрей спустился к подъезду и задумчиво сел на когда-то пенсионерскую, а ныне курильщиково-алкоголиковую лавочку, пустую по случаю крепчающей по минутам жары, – правда, над головой прохладно шелестел неизвестный куст с темно-бордовыми листьями. «Что делать?» – классически спросил он себя. Оставалось лишь добавить: «И кто виноват?» К несчастью, ответы были очевидны: проторчать здесь до ночи или теплового удара, который случится, конечно, раньше, и если Римма (или другая женщина с тем же именем, ошибочно за нее принятая и ни в чем не повинная) не придет домой, то вызвать такси и ехать на вокзал, потому что это в любом случае будет означать, что она в отъезде. Ну а виноватого искать, увы, не требовалось… И только он обо всем этом растерянно подумал, как за кустами по дороге четко застучали женские каблуки – и дама уверенно свернула на узкую площадку у дома. Андрей поднял голову, и глаза их – у обоих под темными очками – на миг встретились: он не мог видеть, но почувствовал ее взгляд, в котором как бы мелькнуло смутное узнавание. Даже не замедлив шаг, она дошла до подъезда, махнула рукой с ключом у тотчас замурлыкавшего домофона, сразу долетела короткая волна лестничной прохлады – и вот уж нет ее. Но и тех нескольких секунд ему хватило, чтобы узнать симпатичную девочку со стрижкой «каре» и задорной ямочкой на правой щечке – в холеной завитой даме, овеваемой легкими бледными шелками… Эта Римма оказалась однозначно той самой Риммой – живой и здоровой, не болеющей никаким диабетом, – потому что будь это так, она либо уже умерла бы, либо превратилась в тяжелого инвалида, – и никогда не сидевшей в тюрьме, ибо не несла на себе ее угрюмой печати.

Он встал и бесцельно пошел в сторону шумевшего невдалеке проспекта, размышляя о том, какой стала бы сейчас Даша… Конечно, такой же молодой – потому что и одеться красиво любила, и вороньего гнезда никогда на голове не допускала, и косметика у нее была уже тогда, и духи разные… (Успела ли она начать те, которые он подарил ей на день рождения?! – этот вопрос как прострелил его сейчас, так и потом горел в мозгу, не остывая.)

Раз уж оказался в Москве, надо до отъезда сходить в Третьяковку? В Кремль? В Храм Христа Спасителя?