Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

А ведь старуха уже! Разодетая, завитая, намазанная вся, как кукла… Наверняка еще с мужиками крутит… Просто по-человечески обидно было, понимаешь? – пожаловался быстро захмелевший Андрей. – Только сейчас отпустило… А насчет Юли с Катей – это правда. От такой новости можно и в ящик сыграть.

– А знаешь… Знаешь… – Колян принялся легонько постукивать пустым стаканом по столу. – Я, может, тоже захочу ей в глаза глянуть. И поговорить по душам… Я ведь тоже пострадавшая сторона. – Он остро глянул на Андрея и сделал неожиданный вывод: – Хотя и не до такой степени, как ты. Продиктуй-ка адрес… – И он взял со стола смартфон.

Они молча опрокинули по третьей – и в наступившей тишине Андрей вдруг отчетливо услышал легкие шаги в прихожей.

– Мама вернулась, – сказал Колян. – Хорошо, не при ней ты это все…

– Мама?! – шепотом изумился Андрей. – Она?.. А я думал…

Дашина мама и тогда, в начале восьмидесятых, не казалась особенно молодой. Правда, виделись они лишь единожды и он плохо ее запомнил, но автоматически считал, что она давно уже умерла, как и подавляющее большинство родителей их поколения.

Дверь кухни открылась, и вполне твердой поступью вошла старая, абсолютно седая дама с поблекшими умными глазами, в ярко-голубом летнем пальто и ажурном вязаном берете под цвет. Он вскочил. Неловко боднул воздух. Машинально протянул руку ладонью вверх – и она вложила туда сухую легкую лапку. Таким древним старухам он никогда рук не целовал, инстинктивно опасаясь запаха тлена или еще чего-то неприятного и мучительного, но тут склонился, прижался губами. Выпрямляясь, пробормотал:

– Я… Меня зовут…

– Я помню тебя, Андрюша, – мягко сказала дама вовсе не старушечьим, а теплым женским голосом, каким, вероятно, со временем стал бы Дашин. – Ты был на дне рождения моих детей. На том, последнем, который и дочка праздновала. Еще духи ей в подарок принес – польские. Она даже коробочку не успела распечатать. Так до сих пор у меня в комнате и стоит под зеркалом.

– Все, мама, мы кухню освобождаем, – бодро поднялся Николай. – Ты же сейчас чай пить будешь?

Она сделала протестующий жест:

– Не торопитесь, ребятки. Я сначала отдохну немножко, – повернулась и вышла.

– Вот это да! – понизив голос, выдохнул Андрей. – Как она сохранилась-то у тебя! И в уме, я смотрю, и на своих ногах… Сколько ей лет вообще?

– По паспорту девяносто пять, – усмехнулся Колян, – а на самом деле на два года меньше. Возраста себе прибавила во время войны. И не то что в уме, а и, можно сказать, работает еще: консультирует на киностудии, когда военные фильмы снимают. Она ведь «дочерью полка» была – ты не знал? Знай. Она и сейчас оттуда приехала – на казенной машине, правда, но еще лет шесть-семь назад и сама прекрасно водила. Такая вот мамахен у меня, – гордо, словно сам ее сотворил, закончил он.

Прощаясь, они крепко обнялись, как братья.

* * *

В те минуты Андрей еще не знал, что всего через две недели снова окажется в Петербурге – и, потный, взъерошенный, сраженный невероятной новостью и очумелый с дороги, ни минуты не спавший ночью, станет ерзать на стуле под веющим морозом кондиционером в незнакомом кафе на краю города и ждать прихода женщины со странным именем Станислава. Она скажет по телефону: «Я буду в длинном зеленом платье в цветочек». – И, когда ярко-изумрудное пятно мелькнет за стеклянной дверью, он автоматически глянет в ту сторону – и сердце споткнется точно так же, как сорок лет назад у допотопного игрального автомата. И, словно сошедшая с радостного полотна Ботичелли, сияющая, как вечная любовь и весна, ступая, будто по облаку, направится в его сторону ослепительно прекрасная девушка.

Глава 2

Другими глазами

Я для тебя – обычный день,

Ты – праздник для меня престольный.

Анатолий Михайлов

Выслушав Стасину сбивчивую исповедь, отец Матвей долго молчал, не поднимая головы. Будь это другой человек, могло бы показаться, что мыслями он где-то далеко в своем, насущном, никакого отношения не имеющем к очередному разворачивающемуся перед ним дамскому надрыву – повидал он их лет за тридцать пять своей беспорочной службы. И многие, многие женщины – да и мужчины нередко – плакали и говорили, что не знают, что теперь делать, что думать и чем дальше жить. Стоя перед аналоем, Стася – она же Стефания – беззвучно плакала, стараясь не всхлипывать и оттого почти лишившись дыхания. Бумажных салфеток у нее, вечной растяпы, в сумке никогда не водилось, а вытереть сопли рукавом было совершенно невозможно, поэтому она украдкой высморкалась в длинный конец своего шелкового шарфика – и, по крайней мере, смогла перевести дух.

– В такой чрезвычайной ситуации, как ваша, можно посоветовать только одно. – Его взгляд наконец прояснился, и голос обрел привычную твердость. – Попытайтесь влезть в ее шкуру. Да-да, по Станиславскому. Пусть вы не актриса, но ведь художник же – должны представлять, как это делается. Вот и представьте: вы – советская девочка. Не такая, как на самом деле, – родившаяся на излете советской власти и имеющая о ней более чем смутное представление. Нет, по-настоящему: октябренок (вы хоть знаете, что это такое?), пионерка, комсомолка… И живете с мамой – членом КПСС – не в этом блистательном Петербурге, а в бедном, запущенном, но увешанном лозунгами сверху донизу. Вроде бы городе-герое, но униженном и оскорбленном Ленинграде… Одним своим названием оскорбленном…

* * *

…В церкви давно погасили лампады. Уборщица уже несколько раз демонстративно объехала их по полу мокрой тряпкой – словно заключив в магический круг вместе с аналоем. А Стефания и ее духовник все лепили и лепили совместными усилиями грустный и страшный образ несчастной в жизни и смерти убиенной женщины – с одной целью: чтобы ее взрослая дочь могла пожалеть и – уже не полюбить, потому что поздно, поздно! – но хотя бы простить ее.

Жила-была девочка, у которой папа попал под поезд еще до того, как она родилась на свет, – почти на глазах у беременной жены, с которой, проплутав по августовскому лесу до позднего вечера, они выбрались в темноте на узкую одноколейку – и пошли в сторону тоже брюхатой луны, отражавшейся в двух круто загибавшихся вправо рельсах. Где-то слева внизу гремела ночная вода на речных порогах – оттого никто не услышал шума приближающегося поезда, – и они слишком поздно поняли, что это не луна освещает рельсы перед ними, а невидимый за поворотом тепловозный прожектор… Когда грохочущая и ревущая громада с