Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– Здравия тебе, воевода Олег, сын Олега Вещего! – Услышал киевский гость негромкий голос сзади. Он обернулся и в тени кустов узрел сидящего в кресле из плетёной лозы…Сивера, того самого Сивера, которого уже и не чаял отыскать. Старик сухой и седой, но с ясными порядком выцветшими очами, глядел на него и по-доброму улыбался.

– Иди сюда, сынок, давай обнимемся, когда ж мы с тобой виделись в последний раз? Ты, рекут, меня разыскивал? Порадовал старика тем, что помнишь, не забыл, вернувшись в родные места. – Сивер с некоторым трудом встал и обнял подошедшего воеводу, потом, опираясь на крепкое плечо Олега, прошёл с ним к столу. Они уселись друг напротив друга. «Прошло всего чуть более десятка лет, а он так постарел», – подумал про себя Олег. Будто узрев в очах гостя его мысли, старый изведыватель молвил.

– Как князь Ингард упразднил нашу службу, так я без дела, что твой конь обозный, быстро сдал, ведь у нас, содругов твоего отца по Тайной службе, в ней весь смысл жизни был…

– Э, дядька Сивер, – устало улыбнулся Олег, – меня ведь отец тоже немного в тайны службы своей посвятил, и работник твой всё сделал по правилам.

– Не спорю, обучение сей муж проходил под рукой моей, хватка есть, да помогает мне, старику, дожить свой век, и только. А, ты по какому важному делу послан, или это тайна княжеская? Если так, то молчи, понимаю.

– Да нет, я проститься приехал с родными местами да могилами, а вот отцовской найти не могу, думал ты, дядька Сивер, мне поможешь, – ответил, наливая душистого медового кваса себе и старику воевода. Запах и вкус напитка тут же окунул его в прошлое, вспомнилось, как лихо тогда Сивер со Скоморохом сватали Прекрасу в Выбутовской веси на реке Великой, и как она, молодая да ладная, подносила им квас. Душа как-то оттаяла, то ли от того, что перед ним снова сидел соратник отца, то ли от самих волнующих душу воспоминаний. Он не стал противиться тёплым чувствам и рассказал старику более, нежели собирался, – и о том, как вышла у них с Игорем схватка, и как вдруг явился им рассерженный отец, и о своём скором отъезде в далёкую Моравию. Сивер слушал внимательно, очи его были серьёзны, словно и не было груза лет на его худых старческих плечах. Воевода знал, как ценил Сивера его отец и как ему доверял, и оттого ещё более ему захотелось наконец-то рассказать всё, что собралось тяжкого на душе. Поделился и мыслями о брате Андрее, который непонятно отчего осторожничал в начале их беседы в Изборске, а потом так уязвил, что едва до кровопролития не дошло.

– Для нас, местных, в том загадки никакой нет, – начал с последнего Сивер. – Высокомерен и горд твой брат, точь-в-точь как его отец Вадим Храбрый. Потому для него важна не только удача в деле купеческом да барыш, а более того главенство среди купцов и бояр местных.

– Дядька Сивер, а ты знал Вадима Храброго? – спросил Олег.

– Молод я тогда был, но добре мог в любую нужную для дела шкуру влезть. Вот и стал немым, чуток умом не здравым, зато дешёвым работником в тереме посадника Вадима, который вместе с конунгом Олафом Жестоким вознамерились убить князя Рарога и отца твоего воеводу Ольга, да захватить власть в Новой Ладоге и в Нов-граде, чтобы подчинить себе все богатства Северной Словении. Поскольку на убогого работника никто из важных особ внимания не обращал, про коварные планы заговорщиков я всё и выведал. А ведомо ли тебе, что брат твой Андрей, да и ты сам, на свет появились благодаря стараниям Ефанды, сестры отца твоего? – вдруг совсем о другом спросил Сивер. – Велина-то никак дитя выносить не могла, сбрасывала плод через два месяца. Вот ей и посоветовали к Ефанде обратиться. Она излечила твою мать, и роды принимать сама в Нов-град приехала. Тут как раз заваруха с восстанием и случилась. Андрей родился, а Вадима не стало. Ну, а тебя Велина уже благополучно родила.

– Нет, того я не ведал. Знал, что мать моя была в сговоре с людьми пастора Энгельштайна, замыслившими убийство князя Рарога, а отец мой и тётка Ефанда им в том помешали, и за это мать всю жизнь тётку Ефанду иначе как ведьмой не называла. А отца то любила, то ненавидела, даже не знаю, чего больше.

– Вот, видишь, сынок, как перевязаны меж собою смерть и жизнь, любовь и ненависть, так что никогда их порознь не уразумеешь. – Так же неожиданно старик вернулся к разговору об Андрее. – Твой брат ныне идёт по пути своего отца, жаждет славы и власти. Сблизился с новым тиуном Новгородским, вокруг него стало собираться достаточно люда влиятельного, который желает видеть Андрея чуть ли не князем, а само княжество Новгородское снова отдельным от остальной Руси. Потому и испугался твой брат, что о том ведомо стало в Киеве, и прибыл ты неспроста, а по велению княжескому. А как понял, что ты уже не воевода князя, а вроде как изгой, так и возрадовался и изгаляться над тобой стал от всей души.

– А, правда, что отец мой погибал на глазах у всех, а потом вдруг живым оказывался, или это досужие басни людские? – Загорелись живым любопытством очи воеводы, невольно перенявшего у собеседника манеру неожиданно менять направление беседы, что своенравный Волхов течение своё по весне.

– Правда или нет, думай сам. Скажу только, что у конунга Олафа очи были, что серебряные дирхемы, когда он увидел твоего отца живым и здоровым, да ещё и во главе княжеской дружины. Он ведь знал, что Хвитрбарт из Приладожья, как викинги называли твоего отца, погиб от удара меча на драккаре хёвдинга Лодинбьёрна, рухнул за борт и тут же утонул. Сам Лодинбьёрн о том рассказал, и воины его подтвердили, и вдруг…

– Выходит, отец, прожив столь сложную, необычную жизнь, ушёл так же загадочно и волшебно?! – невольно воскликнул Олег.

– Что сказать, воевода, непростой был твой отец, ох, непростой! Знаешь, сколько тут на родине, особенно в Приладожье, о нём легенд да воспоминаний ходит, и уже не понять, где правда, где вымысел людской. Как он чуял засады ворожьи, как из схваток смертельных живым выходил, когда все его уже погибшим считали. Такие люди, как твой отец, не умирают в одночасье, а силой своей внутренней