Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

продолжают жить с нами незримо, потому и смерть их привязать к какому-то определённому погребалищу невозможно. Одно скажу, дыма без огня не бывает. Коль народ сказывает, знать была причина и были чудеса в его жизни, которые нам, обычным людям, пояснить трудно. А коли так, то отец сам тебе верный знак подаст, когда надобно будет, вот в этом я не сомневаюсь.

– Бывают знаки, да ещё какие! – невольно вздохнул Олег. – Только мне непременно нужно увидеть и потрогать могильный камень на погребалище, чтобы я мог там помолиться и спросить отца о сокровенном… – понурил голову бывший воевода.

– Хм, – глубоко задумался старый изведыватель, потом что-то решив, посветлел ликом. – Коли тебе место нужно, что свяжет тебя с душой отца, да к тому ж, чтобы рукой прикоснуться, весомое и зримое, то езжай в Приладожье! Там каждый укажет тебе курган, рядом с которым растёт вяз, а на вершине кургана камень, на котором рукой твоего отца высечена древняя кельтская руна. Там захоронены твои дед, бабка и прабабка по отцовской линии. Езжай, сынок, там точно сможешь ощутить связь с душой отца и задать ему свои вопросы…

На следующее утро отправился Олег со своим небольшим отрядом в Приладожье. Расспросив у местных стариков дорогу, подъехал к родовому кургану, у подножья которого рос высокий вяз. Здесь, под большим замшелым диким камнем с выбитым кельтским крестом, как подтвердили местные старожилы, лежат родичи отца и даже, может, он сам, – удивительный человек, которого ему так не хватало в детстве, и вот теперь не хватает снова. Олег осторожно тронул своей натруженной от рукояти меча дланью зеленоватый камень и ему почудилось исходящее тепло, как будто он коснулся чего-то живого.

Долго сидел у того могильного камня воевода и уста шептали что-то, хотя слова звучали где-то глубоко, наверное, в самой душе. Как простой язычник и христианин одновременно, он говорил с камнем или с душами тех, кто лежал под ним, и странная та беседа заставляла очи влажнеть, а душа испытывала трепетание.

– Я знаю, чувствую, я твой сын, – шептал Ольг, – я докажу это тебе и себе всей своей жизнью…

Только вечерний холод и наступившие сумерки прервали долгий сей разговор, и на омытой чистой слезой душе стало легко, оттого что сын понял: где бы ни был его отец, теперь сие значения не имеет, потому что говорить с ним он будет всегда.

Глава пятая

Уход Ефанды

Лета 6422 (914)

Едва за стременным Зимородом закрылась дверь её горенки, как старая ворожея принялась творить волшбу. Поставив серебряную чару с водой и положив рядом старый пояс Олега Вещего, она попросила зерцало показать ей сына. Ефанда сразу ощутила его горячую, застилающую разум ярость, попыталась остановить его, но неукротимая злоба была сильнее. Вот уже блеснули извлечённые Игорем и Олегом клинки, сердце матери рванулось из груди, словно хотело собой заслонить беду, а потом сжалось и едва не остановилось, а может и остановилось, словно пронзённое безжалостным остриём отточенного железа. Однако в самый последний миг ощутило откуда-то со стороны тёплую волну света и доброты. Сердце с трудом ожило, трепыхнулось раз-другой, ещё не готовое забиться в прежнем ритме, но тут появилось ещё нечто, полыхнувшее ярко и мощно, озарив и схватившихся за клинки противников, и даже её, Ефанду…

– Благодарю тебя, братец… – ворожея опустилась на ложе, силы почти покинули её. – Благодарю за помощь, – прошептала она одними устами и мягко погрузилась в забытьё.

Очнувшись, Ефанда медленно и с трудом поднялась на ложе, потом долго сидела в раздумье, по привычке перебирая чуткими морщинистыми руками свои деревянные пластинки с огамическими рунами. Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем тихо скрипнула дверь и в горницу снова осторожно вошёл стременной.

– Они живы? – вскинула пронзительные зелёные очи ворожея.

– Да, мать-Ефанда, оба живы, – ответил Зимород.

– Благодарю тебя, Зимородушка, всем сердцем и всей душой материнской, – молвила старая ворожея, и всегда твёрдый голос её дрогнул. Стременной кивнул и так же тихо вышел, притворив за собой дверь. А она снова прошептала, глядя, будто сквозь бревенчатые стены: – И вам, братья-волхвы Могун и Велесдар, благодарность моя, и тебе, братец Ольг, за спасение деток наших… Только нынче-то мы их спасли, а что завтра?

Сам собой вспомнился последний разговор с братом в Приладожье.

– Как же, братец, ты вдруг хочешь уйти? Что, боярам и темникам своим ничего не скажешь? Игорю напутствие не дашь и поддержки своей не оставишь? – вопрошала она Ольга.

– Ефандушка, мы своей заботой об Игоре только хуже ему делаем, ведь ему уже под сорок, а он всё при мне, как подмастерье у рукомысленника. И ему, и мне своим путём давно уже идти надобно! Чую, что каждый день княжения крадёт мои волховские дни, а я того не могу допустить более, каждому своя стезя в служении Роду Всевышнему. Да что я тебе толкую, сама то лепше меня ведаешь.

– Что ж, братец, будь по-твоему. Только отчего непременно говорить, что ты погиб? Для Игоря такой удар будет, да и содруги твои захотят узнать, кто в кончине князя виновен, и убийце тому отомстить. Отчего не объявить о твоём уходе в волховское служение?

– Нет, сестрица, Игорь не будет себя чувствовать вольно, зная, что я жив. Всё, решено, отныне единым князем великой нашей Руси, о которой ещё дед его мыслил, а отец тот замысел на деле стал творить, есть Игорь Рарогович. А насчёт ухода… Зачем что-то придумывать, я ведь уже дважды во сне гинул, и всё от укуса чёрной змеи, и волхвы смерть насильственную предсказали. Вот пусть так и будет, а уж как, да что приключилось, то людская молва сама красно придумает, – едва заметно улыбнулся Ольг своими зелёными очами. – Игоря извести сразу, чтоб понял, сам он отныне за Русь в ответе. А Олег-младший всегда ему в помощь будет. Я же пока Приладожье наше родимое проведаю, погребальный курган отца с матерью, а там боги и пращуры путь укажут…

Тогда ни брату, ни ей и не думалось даже, что меж Олегом и Игорем что-то недоброе произойти может, а вот теперь… Да тут ещё Ольга, невестушка…. Ведь и собой пригожа, и умом вышла, а не легло материнское сердце к ней как-то сразу, и время той неприязни не растопило, а наоборот…

Может, в глубинах памяти, как давно утонувший и заиленный камень на дне, лежали воспоминания из детства, когда она испытывала такие же непонятные и тревожные чувства. Ефанде ясно увиделось, как старший