Тринадцатый шаг - Мо Янь

– По домам обедать! Не мешайте движению! Граждане, скорее расходитесь по домам на обед! Не мешайте движению! – строго отдает толпе команды полицейский, ногой попирая упавшего на землю учителя физики.

Толпа медленно расходится. Будто таща за собой петушка, полицейский сдвигает учителя физики к обочине. Застывший поток автомобилей и велосипедов продолжает движение, в перекличках машин чувствуется комфортная, великодушная снисходительность. Полицейский тащит учителя физики в отделение, а учитель физики, крепко вцепившись в сумку, плетется за полицейским.

Музыка дома громыхает еще интенсивнее, но ты не в состоянии трепыхаться. Полицейский со спиной тигра и поясницей медведя мрачно высится над тобой Великой стеной. Все твои трепыхания наталкиваются на эту Великую стену, с тем же успехом ты мог бы вообще не трепыхаться. Твои беспокойство и страх достигли крайних пределов, и мало того, что твои тело и душа предали друг друга, так они еще и предали самих себя. Предательство плотское выражается в том, что крайнее напряжение сменяет крайняя расслабленность; предательство душевное вынуждает его увиливать от неминуемого болезненного будущего, уносясь в отдаленное прошлое.

Полицейский тащит учителя физики вперед, а мысли того стремительно улетают вспять, из 1980-х годов в 1970-е, из 1970-х в 1960-е, из 1960-х в 1950-е… Отступление прекращается на той весне, когда белые тополя источали едкий запах. Время стопорится. Как жук, завязший в липком клее, ты барахтаешься, блуждаешь в этом временном отрезке. Барахтаешься, блуждаешь в том едком запахе белых тополей. Временной отрезок этот пропитан огненно-красным цветом граната, огненно-красное это время. Барахтаешься, блуждаешь ты в огненно-красном времени; барахтаешься, блуждаешь ты в огненно-красном цвете граната.

Сказитель рисует нам красивую картину тех времен: с одной стороны, они неслись вперед с бешеной скоростью, подобно клокочущим водам большой реки, денно и нощно стремились они к большому морю, ведь там было их пристанище и там была их колыбель, но далеко не всегда они неслись вперед, часто они отступали назад, с той же бешеной скоростью отступали назад, мучительно медленно отступали назад, вкривь-вкось отступали назад. Они вращались кругом, напоминая огромный шар; они трепетали бесчисленными острыми шипами, растягиваясь во все нам известные и все нам неизвестные направления – Если показывать на плоскости, то уносились они во все стороны, по маршрутам в десятки тысяч раз запутаннее даже в сравнении с натянутыми под кожей крест-накрест кровеносными сосудами. Они в одно мгновение переживали десятки тысяч изменений, они не оставляли после себя ни тени, ни формы, они проявлялись в лучах солнца, они цеплялись за хвосты комет, они даровали цветам и расцвет, и увядание… Они наблюдали за тем, как косметолог сбрасывала блузку, они наблюдали за тем, как скользили по влажной от пота переносице учителя физики обмотанные лейкопластырем очки, они переплетались с цветом граната и запахом белых тополей, они становились олицетворением воли Небесного владыки. Небесный владыка произведен из особого материала. Они тверды, как бриллианты, они мягки, как глина, они податливы, как резина.

При пересечении улицы твои ноги чувствуют, как дрожит, подобно раскаленной резине, растекающийся под палящим солнцем асфальт; та, обвязавшая шею нежным шелковым шарфом цвета зеленого яблока девушка с усиками зеленоватого цвета, и та, только что сломавшая запястье девушка, накладываются друг на друга, время извивается и громоздится, и хозяйка с прелестными губами и упругими формами (будто надутая воздухом резина) влезает в это нагромождение – Встречаются три не допускающих смешения друг с другом цвета, ты покрываешь меня, я покрываю ее, она заодно покрывает тебя. По обе стороны дороги растут софоры с зеленой корой, стволы их обмотаны соломенными жгутами, выставил ногу на высокую скамью пожилой полицейский. Снимает он с себя, открывая волосы с проседью, фуражку с загнутым козырьком и выпуклой тульей. Ловко орудует полицейский ножницами, срезает кисточки рисово-желтых цветков софоры. Обволакивает все перед воротами отделения ароматом цветков софоры. Молоденькая полицейская с пышными и пружинистыми иссиня-черными волосами и багряными щечками подняла пухленькое личико (на кончике носа у нее висят три крупные капельки пота, живо дергаются у нее, как у мальчишки, уголки рта), держит она в руках фуражку и принимает срезанные пожилым коллегой цветы софоры. Ртом она смакует кусок мыла (?), сочится у нее изо рта, поднимается вверх, протискиваясь между развилками веток софоры, сверкающая всеми цветами пена.

– Не балуй! – с наигранной строгостью говорит пожилой полицейский, сдувая ему в лицо мыльный пузырек.

– Стой как стоишь, не балуй! – прикрикивает высоченный полицейский, когда, закинув учителя физики в камеру при отделении, видит, как тот шатается – вот-вот упадет, – и удивительным образом прерывает его шатания.

Полицейский быстрыми шагами отправляется в уборную. У полицейского на спине, в основном по периметру белого пояса, проступила белыми цветами соль от пота. Разглядываешь ты красивые потные соцветия и невольно преисполняешься благоговейного почтения к полицейскому. Полицейский в уборной звучно прочищает скопившуюся в глотке и носовой полости слизь, и одновременно ты еще слышишь грохот бурного потока, колотящего в пустое ведро. Тебе кажется, что этот грохот звучит с той же частотой, что и грохот у тебя в животе, два грохота перекликаются друг с другом. Сторонний грохот становится страшным черным предзнаменованием осквернения любви, крушения всего изящного и поэтичного, вонзается он в признаки малой весны[106] (едкий запах белых тополей, огненно-красный цвет граната, благоухание перетираемых и развариваемых побегов цедрелы), вонзается он в детали послеобеденного часа (косметолог в одних трусиках расхаживает по узенькой комнатке, как уж тут оставаться равнодушным двойнику Чжан Чицю), вонзается в разогретый на солнце асфальт, забитые дороги, срезанные цветы софоры, фонтаном бьющую пену… в настоящее время; и затем образы прошлого и иллюзии из другого пространства уходят, а из уборной показывается, подтягивая брюки, грозный народный страж.

Упоминавшийся ранее другой полицейский тоже вошел в отделение. За ним по пятам следует группка людей под предводительством той самой сломавшей запястье при падении пухлой девицы и того схлопотавшего удар полицейской дубинкой по запястью молодого человека, что тоньше стебля конопли. Девушка левой рукой поддерживает правое запястье, конопляный юнец правой рукой поддерживает левое запястье, объединяются толстое и тонкое, соединяются левое и правое, образуя необыкновенно гармоничную в своей красноречивой убедительности красоту.

У второго полицейского нет спины тигра и поясницы медведя, зато у него мрачное квадратное лицо, обезьяньи руки и слоновьи ноги, весь он пышет отвагой, к такому человеку и не подступишься. Как только он поворачивает голову и рявкает, преследующая его толпа пятится; как только он разворачивается, попятившаяся на несколько шагов толпа