Тринадцатый шаг - Мо Янь

она внешность Фан Фугую, подменив им Чжан Чицю, который начал заниматься торговлей и зарабатывать большие деньги. На душе у нее звучала приятная музыка, только в музыке этой смутно проступали отдельные скорбные, не созвучные с главной темой ноты, которые она чувствовала, но предпочитала не принимать во внимание.

Я вместе с едким запахом переношусь в то едкое лето, а из едкого лета уже уношусь в раскаленное лето. Я вижу, что у молодого учителя физики из средней школы №8 Чжан Чицю от ежедневных безумных забегов наперегонки с велосипедом ноги заметно удлинились, стопы явно выросли, подошвы второй пары кроссовок от обувной фабрики «Воин» поистерлись[107], и он сменил их на уже отремонтированную мастером своего дела пару кроссовок той же марки. На его белые глазные яблоки паутинками легли кровяные прожилки, а на губах выскочили волдыри от ожогов. Без устали преследуя цель, он ворвался в дом номер тринадцать по переулку Золотых рыбок и принял собственноручно налитую ею чашку теплого чая. Да еще поел собственноручно приготовленное восковой красавицей с цветком граната у виска знаменитое блюдо: поджаренные с побегами цедрелы белые креветки. В наше время белые креветки уже совсем пропали с рынков, так что знаменитое блюдо стало для нашего героя незабываемым воспоминанием до самого конца жизни.

Она спешно пересекает зал «Прекрасного мира» и идет к себе в кабинет, каблучки из твердого бакелита кожаных туфель звонко цок-цокают по полу из искусственного мрамора. Двери похоронного бюро сами открываются и закрываются, и когда косметолог прошла через основной вход, стуча по мраморному покрытию, двери медленно закрылись. Сказитель утверждает, что он остался за дверями из стекла чайного цвета, но все равно мог разглядеть силуэт косметолога.

Она достает ключ, открывает дверь кабинета и, как в сценах из многих фильмов, прикрывая дверь, не кидается к столу и стулу, а спиной упирается в дверь, запрокидывает голову, задирает подбородок, вытягивает шею стрункой, держит в руке тот глубоко символичный шелковый платок цвета зеленого яблока, заходится вверх-вниз ее грудь, от душевного волнения распирает ребра, вот у нее и заходится вверх-вниз грудь, а на лице выступают две полоски слез.

Мы полагаем, что тихий плач ее совершенно необъясним, исходя из имеющихся у нас на руках свидетельств, косметолог совсем не меланхоличная и сентиментальная особа, так почему же она плачет?

Мы высказываем наши сомнения косметологу и сказителю, и пока сказитель оцепенело раздумывает у основного входа, косметолог продолжает ронять слезы, упершись в створку двери.

Почему я плачу? А я же плачу. Она, вроде как и с самой собой, и с нами говорит. Слезы в человеке вызывает как радость, так и боль, но я-то почему плачу? Она уныло отрывает тело от двери и, волоча за собой шелковый платок, наворачивает три круга от левого угла снова прикрытого белой тканью и уставленного искусственными цветами операционного стола, а затем, оборачиваясь, делает еще три круга из правого угла. Потом ее взгляд останавливается на горшке с искусственными цветами. Горшок наполняет букет золотистых хризантем, многочисленные лепестки хризантем свешиваются вниз и закручиваются вверх, подобно локонам красавицы, скрывая небольшую частичку зеленых листочков и большую часть красно-коричневого горшка. Она начинает вполголоса бормотать, нечленораздельно лопотать, и поначалу неясно, что она там булькает, а потом урчание приобретает ясность.

Разглядывая хризантему на операционном столе, косметолог бормочет нам:

– Не думай, что ты такая красивая, ты же фальшивая, фальшивая! Ты приняла вид хризантемы, но не имеешь ее запаха; у тебя листочки хризантемы, но не текут в тебе ее соки, ты поддельная, ты вроде как изящная и совсем не пошлая, но ты ненастоящая. Ха-ха! Ха-ха-ха!

С помощью зеленого платка она хлещет золотистые хризантемы, только не столько уж хлещет, сколько пыль сметает. В ее движениях, выражении ее лица, ее смехе чувствуется сильное жеманство неуклюжей игры третьесортной киноактрисы, от чего нам становится тошно. Мы видим, как она толкает со стола горшок, и тот летит на пол, перекатывается несколько раз и чудесным образом встает прямо, цветки все еще золотистые, листья все еще изумрудные, дрожат бесчисленные лепестки, подобно локонам расхохотавшейся женщины. И этот подразумеваемый смех высокомерный, иррациональный, болезненно вызывающий!

Я будто вижу, говоришь ты нам, как задирается ее зад, и ровнехонько на черный квадрат лица замначальника управления Вана проливается лужа ядреной мочи, и это очевидно тоже действие, направленное на умерщвление будды, затирание предка, надругательство над святым духом, странность заключается в том, что замначальника управления Ван совершенно не злится на это, у него на искрящемся влагой лице распускается простодушная улыбка. Он походит на шаловливого мальчишку, а она походит на шаловливую девчушку. Я словно вижу, как замначальника журналистского бюро обеими руками хватается за залитую потом фотокамеру и дрожь-дрожа фотографирует ту растянувшуюся на долгое время забаву. Я вроде как слышу тихо наворачивающую круги у него в голове, круги на волнах реки, круги в соках белых тополей, круги в перышках блестящих деревенских ласточек восхитительную песню «Прекрасный цветок граната». Все запевает, запевает теперь «Огненно-красную любовь». Ведь, разумеется, только огненно-красные времена порождают огненно-красную любовь.

А мы, кажется, обнаруживаем здесь техническую несостыковку. Ты же раньше утверждал вот что: после того как она зассала лицо замначальника управления Вана, уже при упоенном, растерянном возвращении в дом номер тринадцать по переулку Золотых рыбок столкнулась она перед дверными молоточками в форме титек с как раз поджидавшим хороших новостей замначальника журналистского бюро. А теперь ты заявляешь, что замначальника журналистского бюро делал фотографии в тополиной роще!

Она все еще осуждает псевдохризантему в горшке: Ты всегда стоишь и ловишь воздух, но ты мертвая, ты не можешь дышать как настоящая хризантема, даже если тебя разрезать, ты и капли влаги не прольешь. Рот ее осуждает хризантему, а сердце уносится к белому домику у зверинца… Я трогаю пожелтевшую атласную обложку фотоальбома, колеблюсь мгновение, резко открываю его. Только самый отъявленный проходимец делает такие фотографии… Я писаю ему на лицо. Третьего дня ты еще лежал на операционном столе, такой же молодой и могучий, как тогда, когда ты лежал на зеленом газоне. Вчера механизм наподобие катапульты под стальной плитой снарядом запустил тебя в ослепительный пожар печи… Вот же бес! Воришка! Шпион! Косметолог размахивает фотоальбомом и бьет смотрителя хищников по плешивому лбу… Она ловко один разок пинает горшок с пластиковыми цветами, и пластиковые цветы, снова перекатившись несколько раз, оказываются в углу, и снова встают ровнехонько, цветки, стебли, листья ничуть не пострадали. Она садится на пол и обхватывает ногу. Цветочный горшок больно зашиб ей пальцы ноги, настоящие