Мемуары мавра - Лайла Лалами

ясностью ума, которая приходит в такие пугающие мгновения, я вспомнил, как много лет назад на рынке Аземмура мой отец с жалобой на подобные боли пошел в шатер, где знахарь практиковал хиджаму. В тот день я видел, как ему ставили чашки на спину, и, несмотря на отсутствие опыта, я понял, что выбора нет. Придется попробовать.

Воззвав к Аллаху о милости к лежавшему передо мной пациенту, я попросил принести мне чашку и, разогрев ее на огне, поместил на спину касика, отчего кожа под ней приподнялась и осталась в чашке. Спустя несколько минут я осторожно высвободил кожу и повторил процесс. Все это время я рассказывал историю, чтобы отвлечь вождя сусола от боли, а заодно развлечь его родных, сидевших вокруг нас в хижине. Позволив себе некоторые вольности ради публики, я рассказал, как много лет назад мой отец страдал от того же недуга. Он был сильным вождем, который славился на весь город своей справедливостью. Но когда у него начались боли в спине, он слег и больше не мог работать. Мать и братья начали голодать. Тогда один из моих дядей, сжалившись над отцом, привел к нему знахаря, старика в черных одеждах. Этого знахаря вынудили покинуть родные земли, и он совсем недавно обосновался в нашем городе, поэтому никто не знал, можно ли ему доверять. Но он использовал то самое средство, которое вы видите сегодня. Чашка вытягивает болезнь, а потом выбрасывает ее в воздух. Мой отец не только выздоровел, но и вернулся к работе и стал сильнее, чем прежде.

Сидя рядом со мной, Кастильо прошептал, что однажды видел, как его собственный отец использовал такое средство в Саламанке. Он попросил чашку и начал помогать мне. К величайшему моему облегчению, на следующий день касик смог сесть и поесть, а на третий день уже стоял на ногах.

* * *

Если я и надеялся избавиться от занятия, которое мне навязали, то все мои иллюзии рассеялись при виде приема, встретившего меня при возвращении в лагерь ававаре. Все племя вышло мне навстречу и обнимало меня, словно давно пропавшего брата. Следующие несколько дней об исцелении вождя сусола судачили все окрестные племена, и с каждым пересказом мои врачебные дарования, похоже, только росли. В одной из версий рассказа вождь сусола был на краю смерти, а племя уже начало оплакивать его, пока я не поднял его из мертвых. Сколько бы я ни говорил, что это простое средство, которым пользуются в моем родном городе, люди мне не верили. Они считали это проявлением скромности. А поскольку мне сопутствовала удача там, где оказался бессилен шаман сусола, в сознании людей мое чужестранное происхождение связалось с моей силой врачевания.

Вскоре к ававаре стали приходить их союзники из племен малиаконе и культальчульче, а также представители других племен – коайо и атайо. Эти племена приводили с собой больных, и я не мог справиться со всеми в одиночку, потому моим товарищам пришлось присоединиться ко мне, исполняя просьбы людей в меру своих умений. Кастильо полагался на воспоминания о врачебной практике отца в Саламанке. Дорантес и Кабеса-де-Вака пользовались солдатскими средствами, которые узнали, воюя за своего короля. Что же до меня, то я пользовался теми знаниями, что усвоил на улицах Аземмура. Я давал настои дикого чеснока от боли в суставах, обеззараживал раны молотой корой молодых дубов, лечил запоры вербеной, а больное горло рекомендовал полоскать соленой водой.

Если мне встречалась незнакомая болезнь, я выслушивал больного или больную и предлагал утешение под видом долгого рассказа. В конце концов, больше всего страждущим была нужна уверенность, что кто-то понимает их боль и что впереди их ждет если не полное исцеление, то хотя бы какая-то передышка. Этому я тоже научился на рынках Аземмура: хороший рассказ способен исцелять.

Я опасался, что Бехевибри примет наши успехи близко к сердцу, но, как оказалось, они его, наоборот, радовали: племена, приходившие к нам, всегда приносили множество даров, и эти дары делились между всеми ававаре, причем значительная часть доставалась касику и шаману. Да и сам Бехевибри научил меня многим вещам. От него я научился, как прикладывать к телу нагретые камни, как надрезать кожу вокруг раны и выпускать из нее кровь, как дуть теплым воздухом на больную конечность. Разумеется, не каждое средство действовало, но таков счастливый закон человеческой природы, что наши величайшие достижения запоминают легче, чем редкие неудачи. Казалось, будто в соседних лагерях раз за разом рассказывали только о чудесных исцелениях, что повышало интерес людей к нам, в то время как неудачи быстро забывали или прощали.

К концу зимы ававаре начали обращаться с нами скорее как с почетными членами племени, чем с приблудными чужестранцами, которых приходится терпеть. От нас больше не требовали собирать хворост, носить воду и промывать шкуры. Участвовать в охотах нам тоже больше не было нужды, потому что мы получали много оленины и зайчатины в уплату за лечение. А по мере того как менялось отношение ававаре к нам, менялось и наше поведение по отношению к ним. Мы никогда не отказывались принять пациента, были ли его жалобы серьезными или незначительными. Мы внимательно слушали рассказы ававаре у костра об их предках, о хороших и плохих соседях, о духах, населяющих их мир, а также истории об их происхождении, об опасностях, с которыми они сталкивались, и о кровожадных белых чужаках, которые теперь начали их похищать.

Когда кастильцы слышали о похищениях, они всегда настаивали, что не все чужаки одинаковы.

– Конечно же нет, – отвечал Бехевибри. – Вы пришли с рассвета, а эти люди приходят с заката. Вы говорите на нашем языке и языке наших соседей, а они говорят только на чужом языке. Вы не носите оружия, тогда как они вооружены и ездят верхом на животных. Вы помогаете нам лечить наш народ, а они похищают и убивают людей.

Пусть наши средства и не могли исцелить каждого пациента, но я могу поклясться, что они спасли по меньшей мере четыре жизни – наши собственные. Мы наконец-то смогли ходить по земле, не опасаясь за собственную безопасность, у нас были еда, кров и товарищи, и повсюду, куда бы мы ни шли, нас встречали с добротой и уважением. Однажды вечером, садясь рядом с Бехевибри, я заметил, что презрение во взгляде его дочери исчезло, сменившись любопытством.

* * *

Прежде я думал, что положение бедного изгнанника навсегда обречет меня на одинокую жизнь, но положение изменилось, а с ним изменились и мои перспективы. Ававаре уже начали обращаться со